Вот Павел Павлович Гудков — геолог, истоптавший Алтай, по легендам золотопромышленников: «человек, видящий землю насквозь». Революцию встретил там же, в Сибири, даже в правительство сибирское прошел — от эсеров, а кто бы сомневался? С приходом Колчака эсерам пришлось разбегаться; а тут Павлу Павловичу подсказали, что разбегаться лучше в сторону Москвы, откуда совсем недавно прилетали за царем ажно цельные три дирижбабеля. Правда, прилетали в Екатеринбург. Но по меркам Сибири, Омск от Урала недалече. Чай, не Порт-Артур, не Камчатка: чугунка имеется, паровозы ходят… Пока я Англию покорял, Павел Павлович аккурат и добрался: сперва в Екатеринбург, затем в Саратов, а там уж вовсе рядом, шестьсот верст, кержаку смех один… По нынешним временам так себе вояж: ни в тюрьме не сидел, ни под расстрелом не стоял. Выглядит геолог молодо, сказывается привычка к постоянному движению. Густые волосы, в очках не нуждается. Молчит, пока не особенно понимая, куда попал.
За ним еще один сибиряк, рожденный и вовсе в Монголии, в самой Урге. Потомок ватажников Хабарова, Успенский Яков сын Викторович. Прическа на две стороны «домиком», слегка завивается над ушами. Лицо устремлено вперед, очки блестят азартно и грозно, топорщится пиджак, сверкает цепочка часов… Даже и не скажешь, что всего лишь математик-теоретик. Если кто и поможет мне разобраться с квантовой механикой, так именно вот Успенский. У Якова дар объяснять, он выпустил несколько вполне приличных учебников.
На правой стороне крайний — тоже математик и тоже Яков, только Тамаркин. Сын черниговского доктора, успешный аспирант Санкт-Петербурского университета, его даже на кафедру забрали, чтобы там воспитать настоящего профессора. Крупные черты лица, внимательный и заметно ехидный взгляд: ну-ну, морячок, что ты пропоешь старому Яшке сыну Давида? Голова большая, мощный характерный шнобель, поза борца, пробивавшегося по жизни всегда с дракой. Передавить его взглядом не удалось, и я первым отвел глаза.
Глаза матроса сверкнули азартно:
— Есть в архитектуре экзамен, «клаузура», сиречь «закрытая комната». Вижу, все знакомы? Вот-с, помещаем инженеров в некий, скажем, реквизированный монастырь, там стенки толстые, тишина. Садик монастырский, яблочки зреют, груши, сирень благоухает по весне, пчелки, знаете, этак жужжат умиротворяюще… Благолепие. Библиотеку только пополнить в нужном ключе, и выход закрыть на ключ же. Пока мотор или самолет не покажет проектные характеристики, домой не выпускать, а еду просовывать снаружи на вилах. Норма — пайка, план — закон, выполнение — честь, перевыполнение — двойная пайка… Это вы просто не пробовали, вот и кажется вам дикостью. Еще как начнете работать, лишь бы выпустили домой, к мягкой жене да теплым пирожкам… Ну, или наоборот.
Пока собрание приходило в себя, анархист сказал:
— Таков кнут. Система «шарашек», в моей стране называлось именно так, дает неплохие результаты в краткосрочной перспективе, но напрочь убивает всякое доверие к власти в перспективе долгосрочной. А доверие к власти я полагаю более важным капиталом. Отсюда следует пряник: в моем наркомате неволить не стану. Мне известно, что все вы обдумываете или уже собираетесь уезжать в ту же Америку, Швецию, Германию, Францию. Что же, вольному воля. Паспорта вам выдадут без малейшего промедления, а страна двинется по альтернативному пути. Наловим триста тысяч врагов народа, и вперед.
Инженер как стоял, так и сел. Остальные заворчали. Корабельщик снова наклонился над столом:
— Если вы полагаете, что я вам золотые горы пообещаю и реки, полные вина, то вы не угадали. Это все ждет вас в Америке или где там еще, и ждет в преизобилии. Правда, взамен придется вам себя израсходовать на ублажение толстосумов, на производство фарфоровых чаш-ретирадников с расслабляющей музыкой… Чтобы опорожнение клиента легче проистекало. Клиент, знаете ли, всегда прав. Рынок, знаете ли…
Не обращая внимания на недовольные лица, Корабельщик выплевывал фразы, словно гвозди вбивал:
— Как там у Гоголя казаки на площади новобранцев себе выкликали? «Кто хочет быть утопленным, пикою пробитым, конем затоптанным, посеченым саблею, за ребро на крюк повешенным — иди к нам!»
Анархист замолчал.
… И теперь посмотрел внимательно на левую сторону.
Ближайший — потомственный астроном, правнук основателя Пулковской обсерватории, а по женской линии потомок ученого Бернулли — да-да, формула Бернулли в гидравлике, вот какие предки. Потомка звать Струве, Отто Людвигович. Выпущен из Михайловского училища на Кавказский фронт прапорщиком легкой артиллерии. Дослужился до подпоручика. По Брест-Литовскому «похабному» миру демобилизовался. Доучивался дома, в Харькове. Тоже планировали оставить на кафедре, поверстать в профессуру. Глядишь, и основал бы харьковчанам обсерваторию в честь великого прадеда. Сам-то молод пока. Глубоко посаженные глаза смотрят резко, с фронтовой привычкой быстро делить мир на своих и врагов. Усы густые, небольшие, тоже создающие впечатление энергичности. Бороды нет. Худые, загорелые, сильные пальцы. Молчит, сдерживается с видимым усилием.