Ротмистр повертел руку так и этак. Золотистые линии тускнели, гасли, вот уже совсем исчезли. Боли не ощущалось ни при постановке клейма, ни сейчас. Корабельщик прибавил:
— В компенсацию неудобства скажу, что теперь вы можете связаться со мной из любого абсолютно места и потребовать помощи. Либо сообщить нечто, либо получить какие-то сведения. Считайте сигил беспроводным телефоном, который невозможно потерять или разбить. Позже я обучу вас всем возможностям вживленной связи. Еще, для облегчения вашей работы, знайте: в интересах следствия можно проследить за любым человеком и без такого знака. Но это сложнее и дороже на порядок. Все подобные запросы вы мне будете обосновывать лично.
— Хм…
— Господин ротмистр, если вам не нравятся условия, вы вольны прямо из кабинета явиться к Феликсу Эдмундовичу… Ага, вы знаете, кто это… И назваться ему настоящим именем. А я охотно сделаю ставку на то, сколько вы проживете после. Ну так что?
— Черт бы вас побрал! Теперь я ваш с потрохами, словно клейменая лошадь!
— Уже, господин ротмистр. Уже побрал. Ваши проклятия опоздали.
Ленин, Чернов и два бревна
— Покорнейше прошу извинить мое опоздание, вызванное сложным объяснением…
Профессор Лебедев — конструктор авиамоторов и вообще двигателист — вошел в ресторан отеля, из экономии освещаемый лишь несколькими лампами великолепной люстры. Там, за кружком нескольких плотно составленных столиков, собрались все прочие участники сегодняшнего совещания. Великий химик Ипатьев, фронтовик Струве и прапорщик стройбата эстонец Оклон пили водку. Маленькими стопочками, под холодную рыбу. Молчали.
Вернадский, по возрасту своему, спросил горячего чаю с ароматными пушистыми булками. То же вкушал и заметно стесняющийся гимназист-химик… Лебедев попытался вспомнить фамилию скуластого, не смог, махнул рукой и сел рядом:
— Пожалуйста, и мне чаю. У нас тут, господа, кажется, складчина?
— По рублику извольте, профессор, — отозвался щеголь-корабел Юркевич, восседавший во главе цепочки столиков. Рядом с ним на скатерти блестела бутылка шустовского коньяка и рядом же пиратски-залихватски сверкала стопка серебрянных рублей. Точно такими Корабельщик выдал профессору Лебедеву прогонные от Одессы, присовокупив компенсацию за беспокойство.
Профессор вынул свеженький рубль и положил на стопку, вспомнив извинения Корабельщика за чрезмерное усердие поимщиков: «Профессор, я бы вам этих ухарей выдал головой по старинному русскому обычаю, ” — анархист улыбнулся вполне располагающе, — «да они третьего дня ввечеру налезли по дурной живости натуры на балтийских матросиков, отправляемых воевать против белочехов под Самару. Чего хотели, не знаю. Должно быть, пьяные. А как я сам такой же матрос, то меня судьба ваших похитителей ничуть не удивила. Не помню только, кого из них просто застрелили, а кого в ЧК пинками гнали, да по пути сломали шею. Жестокий век, жестокие сердца.»
Тут профессор вполне согласился: лицо Корабельщика не отразило ни капли печали о сгинувших. Однако, балтийский анархист, цитирующий запросто Шекспира? Положив на память сей вопрос разъяснить, Лебедев налил себе первое блюдечко чаю — как полагается, живого кипятка, вопреки всем законам физики-гидравлики, пахнущего именно вот еловыми дровами. Наколотый сахар брали тут же, с блюдечка, горкой.
Кистяковский, вот фамилия скуластого юноши. Лебедев слегка улыбнулся: ничего, гимназист, попей пока чаю. Твое все впереди. Мы-то, старики, чертова зелья уже на жизнь выпили…
Коньяк с Юркевичем пили все остальные: корабел-технолог Дмитриев, два математика Успенский и Тамаркин, два экономиста Боголепов и Билимович, механик Тимошенко, радиоинженер-пилот Понятов, ковбой-вертолетчик Ботезат и Гудков-геолог, отвыкший от изысканной выпивки за годы таежных ночевок.
Закусывали, как полагалось, икрой: за серебряные рубли, не пустые бумажки совзнаков, подавали щедро и лучшее. Икра блестела и черная, и красная, и волжская и даже амурская, сбереженная в крепкой засолке с тех еще времен. Поговаривали, что скоро введут «советские червонцы», обеспеченные золотом — но для этого требовалось прежде всего покончить с гражданской войной; Лебедев помнил по своему пребыванию в Одессе, что там еще всерьез и не начинали. А ведь начнут непременно…
Профессор поежился.
— Ладно, господа, полно молчать, как на тайной вечере, — внезапно хмуро сказал кудрявый Тимошенко. — Нас покупают. У меня численные методы расчета. Причем расчетов настолько много, что я теряюсь, не видя способа, коим инженер все их проделает за сколько-нибудь разумное время. А что у вас?