— Стой, падла, убью!
И прибавил несколько тех самых слов, что анархистами употребляются взамен глубины и точности речи.
Потомок астрономов и великого Бернулли, фронтовик Струве, повернулся к гимназисту:
— Коллега, и меня внесите в исторический документ. Исследования планет-гигантов. Экзопланеты. Экспериментальная проверка теории господина Эйнштейна-Минковского. Я, получается, четырнадцатый…
За окном, в неверном свете далекого уличного фонаря, снова пробежал тот самый парень с черенком — только уже обратно. За ним из-за угла высыпала тройка, возглавляемая бывшим убегающим. Тройка размахивала взблескивающими под фонарем железными шкворнями, вопя на разные голоса:
— Ну давай! Убивай! Куда побежал, убивец! — с непременным прибавлением анархистских слов-заменителей.
— Вот! — наставительно поднял палец великий химик-генерал. — Вот у кого тяжелый день. Поневоле запросишься в тот монастырь, что Корабельщик предлагал. Тишина и покой: ни тебе звонков, ни тебе курьеров, ни тебе совещаний… Ни таких вот быстроумных Ахиллесов и хитроногих Одиссеев под окнами…
Подмигнул Юркевичу, обратившись к нему вполголоса:
— Не переживайте, помиритесь вы с Надеждой Евгеньевной. Дело молодое. Пока есть ссора, вы ей не безразличны. Поверьте старику…
И уже полным голосом снова вогнал гимназиста в краску:
— Коллега, а что же предложили вам?
Кистяковский пожал плечами, вписывая себя под нумером «пятнадцать»:
— Взрывчатка. Самая разнообразная. Фуллерены. Признаюсь честно, я тоже не все успел прочесть.
— Машина для записи звука на магнитную ленту, — коротко сказал Понятов, налегая на бутерброды с икрой. Молчаливый Гудков-геолог его в том вполне поддерживал. Дескать, разговоры разговорами, а когда еще попробуешь настоящей паюсной. Коньяк потомок муромских купцов и геолог прихлебывали на пару, как старики чай, но, в отличие от Юркевича, нисколько не утратили ни ясности мышления, ни твердости речи.
— Дело к полуночи, а день, и правда, выдался… Товарищи, — тоже с заметным волнением заговорил Ипатьев. — Предлагаю высказаться, по канону военного совета начиная с младшего по возрасту, дабы вес авторитета не искажал ничьего мнения. Владимир Иванович, Александр Александрович, согласны?
Вернадский молча кивнул. Профессор Лебедев повторил жест. Ипатьев указал развернутой ладонью на гимназиста:
— Итак, молодой человек, этично ли идти в большевицкую службу? Или в службу России, тут уж как вы лично для себя определите. Либо же следует не марать руки помощью кровавому режиму? А он будет кровавый, не обольщайтесь, — вздохнул Ипатьев, — ни английская революция, ни французская без того не обошлись. Что уж толковать про русский бунт, по меткому определению Александра Сергеевича, «бессмысленный и беспощадный».
Кистяковский отложил карандаш, с хрустом разгрыз еще кусочек сахара. Пожал плечами:
— Для меня все просто. Корабельщик покупает нас не деньгами, но знаниями, тут никаких сомнений. Но, в отличие от золота, знания у нас никто не отберет. Правят ли в России большевики, либо монарх, либо социалисты — знания Корабельщика так или иначе принесут пользу проживающим в ней людям. Пущенные в ход знания неизбежно утратят секретность, разойдутся широко и тем самым окажутся в общей копилке человечества. Если я откажусь и уеду… Что же, за рубежом, как точно дал определение… Товарищ… Товарищ Юркевич, — явно привыкая к звучанию, повторил юноша, — в Берлине или в Марселе ничего мне на блюдечке не подадут, важного и денежного не доверят. Уж точно, мне там не придется работать над столь сложными задачами. Обучаясь в Берлине, я хорошо изучил предлагаемые места. Молодой химик может устроиться, в лучшем случае, на завод эбонитовых телефонных трубок — и то, если не сыщется немца, согласного на тридцать марок.
Юноша слегка улыбнулся.
— Вообще, путешествуя по Германии, я потерял счет городским легендам, начинающимся со слов: «а потом имяреку решили не заплатить или заплатить меньше уговоренного…»
Гимназист развел руки; в слабом свете лампы его вспотевшее от горячего чая скуластое лицо сделалось окончательно монгольским; голос чуть сипел:
— Что же до службы кровавой власти, так после года революции я призадумался. Еще стоит взвесить, что этичнее: рубить ли головы на службе у царя Ивана Васильевича Грозного, либо сбежать на Литву, подобно князю Андрею Курбскому, и вооружать собственными руками врагов той же России. Пусть я и молод, однако же я и в сем отношении не обольщаюсь. Ибо сказано в речах сэра Пальмерстона, по коим я имел честь изучать английский: «У Британии нет ни постоянных врагов, ни постоянных друзей…»