И теперь я знаю, с какой.
А уж когда газета попала в белогвардейский Крым…
Всадники в припорошенных снегом шлемах
Газета попала в Крым под самый занавес неожиданно затянувшейся теплой осени. Обыкновенно в Крыму начало ноября уже слякоть и холодный дождь, а вот в этом году нагревшееся море долго не впускало зиму на Южный Берег. Высоко в горах, на плоской степи — а есть в Крыму и степь, населенная татарами, от века бравшими рабов с Руси, нынче же данниками Белого Царя — так вот, высоко на плоскогорье, на крымской яйле, уже лежал снег. Овечки жались плотнее в белые облака, и невысокие коники татарской породы привычно гребли снег копытами в поисках серо-желтой травы.
На узкой полосе между горами и морем осень — лучшее время. Уже нет летней жары, еще не настал промозглый зимний холод. Урожай — большой или малый — пока не проеден. Шторма пока не мешают ловить рыбу. Живи да радуйся!
Во дворце семьи Романовых, в Ливадии, на волне радости устроили Осенний Бал. Оптимисты видели в нем залог неминуемого грядущего возрождения; пессимисты желчно советовали всем посетить бал, чтобы посмотреть на обломки «России, которую мы потеряли». Скоро-де и того не останется. Но большая часть участников собралась просто, выбросив хоть на день из головы траур и горе, вдохнуть полной грудью высокого неба, сладкого ветра с винодельческих усадеб, морской свежести. Хотя бы раз ощутить себя — живым. Не картонкой с надписью «Белогвардеец» или там «Буржуй», не статским советником рухнувшей державы, не винтиком и не песчинкой — а просто человеком. Просто Вениамином Павловичем Смоленцевым; страшно сказать — и не сыном угрюмого Павла-старовера, самим собой.
Не одобрил бы батя Венькин выбор. «Не по себе осинку рубишь». Сказано-отрезано, просить бесполезно. А и то: поживи в тайге, выучишься молчать по году. Зимой — чтобы не разбудить Хозяина, летом — чтобы не накликать его же.
Поступая супротивно батькиной воле, даже здесь и сейчас, в тысячах верст от родного дома, Вениамин испытывал страшное чувство: словно бы своими руками отсекает невидимый канат; а лодка уж пляшет, потому как ветер с Ледовитого прет по Енисею, гонит волну резкую, крутую, встречную. И грести теперь без отцовской помощи, без родительского благословения, в гольном одиночестве.
Второе страшное чувство Вениамин испытывал, понимая: а ведь без революции ничего бы не случилось. Ни заговора, ни перестрелки под стенами дома Редикорцева. (Что жуликоватый золотопромышленник, что незадачливый железнодорожный инженер не прожили в том чертовом доме настолько долго, чтобы старожилы города называли дом хотя бы в мыслях — Ипатьевским.)
Да что там перестрелка, что погоня и потом невозможный полет в белое беспощадное солнце! Стихи о полете Вениамин пока никому не показывал. Все — только приложение к главному.
Без революции студент, сын сибирского старовера, не мог бы посмотреть на великую княжну из дома Романовых. Не говоря уж — танцевать с ней на Осеннем Балу в царском дворце, в Ливадии. Хорошо еще, что вальсу Венька обучился получше медведя. Ореол заговорщика-освободителя пока что спасал его от оскорблений проигравших офицеров. По причине проигрыша офицеры все были злее манчжурского шершня. А у манчжурского шершня жало в третью долю дюйма. На французские меры, кои, по слухам, вводили в Москве большевики — восемь миллиметров.
Никто из уехавших в Крым не называл оставленную под большевиками землю Россией. Россия вот она. Вот они, потомки лучших родов, и сам царь здесь, и наследники здесь. И великие князья, царские братья. И верные воины России. Даже с Дона и Новочеркасска, даже с Кавказа, говорили, прибыли казаки Терской линии. Выгружались из пузатых судов, тащили за уздечки косматых лошадей горцы, не предавшие Белого Царя, коему присягали еще их предки во времена Шамиля. Кстати, во времена Шамиля наместник Воронцов управлял Кавказом именно из Крыма, вон там, дальше к югу, отсюда не видать, его дворец. Так и зовется — Воронцовский. В том дворце ставка Деникина, после долгих споров и ругани выбранного-таки Правителем Юга России.
Верховным Правителем пришлось признать Колчака — хотя бравый адмирал и успел было присягнуть на верность англичанам, но ему то в укор не поставили. Хоть с чертом, лишь бы против большевиков!