К сожалению, сами англичане повели себя не вполне достойно джентльменов. Сперва отказались принять Николая Романова с семьей, ссылаясь на войну — что и привело семейство Романовых в проклятый дом, социалистам на расправу. Затем просвещенные мореплаватели, напротив, пригласили к себе Антона Ивановича Деникина, пообещав ему безопасность от большевиков — но взамен потребовали прекратить борьбу с этими последними. Дескать, сидите в Крыму тихонько, радуйтесь крошкам, что вам красные со стола скинули.
Да ведь если не принять никаких мер, то всю Россию, попущением Божиим стиснутую в Крыму словно бы винодельческим прессом, попросту кормить нечем станет! Уже к весне!
Второй тур вальса Венька танцевал… Кажется, с девушкой — думал он только о Татьяне, и видел внутренним взором ее одну. Какие там потолки, какая там каменная резьба-позолота! Танцевал бы что под сводами, что на зеленой траве. Да хоть и на осенней грязи! Последнее даже лучше: повод на руки поднять и так носить; а уж раскисшею дорогой не сибиряка пугать!
От последнего тура студент ретировался на высокий каменный балкон, раскрытый в море. Море здесь ощущалось повсюду: даже в сумрачных романтических гротах, даже за частоколом высоких воинов-платанов, за неохотным шелестом еще не сбросивших листву кипарисов — Венька-сибиряк не знал, что кипарис вовсе листа не сбрасывает — ощущалось присутствие моря, словно бы слышался скрип уключин аргонавтов.
Глядя поверх золотых вершин Ливадийского Парка, Венька оправил одежду, продышался, ощутил себя Вениамином Павловичем, принял для храбрости преизрядный глоток свежего ветра, и двинул, наконец, объясняться.
Татьяну студент обнаружил на каменной скамье террасы, за углом дворца, в кругу щебечущих подружек. Услышал обрывок фразы:
— … А я-то думала, все! За Петродворцом жизни нет! Одни бабки-ёжки из Пушкина, да лесовики до самой Греции. В Греции немножко Парфенон, чуть-чуть Байрон — и снова дичь да глушь…
Татьяна рассеяно улыбалась то одной, то второй собеседнице, что-то говорила. При виде студента, однако, сразу же поднялась и велела:
— Оставьте нас!
Подружки с понимающим хихиканьем брызнули на все стороны. «Чисто тебе бурундуки, ” — с внезапным недовольством подумал Вениамин.
А потом увидел на скамье возле Татьяны ту чертову газету и мигом снова превратился в Веньку, разом лишившись так трудно собранной уверенности.
— Татьяна… Николаевна… Я хотел бы…
Татьяна подняла газету с большим фотоснимком на развороте. Матрос-анархист, симпатию к коему приписывала Татьяне молва, без особеного усилия держал на вытянутых вверх руках бревно. По спокойному лицу матроса Венька видел, что соперник вовсе не надсаживается, несмотря на пару каких-то социалистов, уцепившихся за оба отруба и поднятых вместе с лесиной на добрый аршин в воздух.
— Вы тоже будете меня ревновать? — спросила Татьяна безо всякого чувства, отбрасывая газету на скамейку… Вот, понял Венька, точно как мать говорила отцу: «Снова вы, Павел Акинфиевич, пьяны домой ворочаетесь.»
И от этого внезапно развеселился. Рыси не трусил, ледохода на Енисее не трусил, а перед какой-то девчонкой руки дрожат? Хоть она и царского рода, да сам-то Вениамин рода сибирского; посчитать предков — еще поглядим, чей корень чище!
— Что вы, Татьяна Николаевна. Чувства мои к вам вы и так знаете; ну да я объявляю гласно, что люблю вас. А уж вы сами решайте, кого выбрать.
Вениамин Павлович развел руки, как бы заключая в них голубой солнечный простор над морем. Легко вышли слова; репетировал — не мог произнести, а тут как по маслу.
Татьяна неожиданно улыбнулась:
— Да что тут выбирать, Вениамин Павлович. Как вы говорите открыто, так и я скажу без экивоков, в современном духе эмансипе. Готовы?
Венька улыбнулся тоже, как улыбался ему на охоте брат:
— Стреляйте!
— Выберу вас, если вы в поход не пойдете. А пойдете — тут не обессудьте, слово мое не камень. Вылетело — не поднимешь.
Венька так и сел! Прямо на расстеленную газету, придавив неназываемой частью тела морду чертова матроса.
— Но… Татьяна Николаевна, вы же третьего дня вдохновляли на поход этих… Гусар, и там какой-то поручик, и юнкера… Им вы говорили прямо противоположное! Как же так?
Татьяна Николаевна поднялась, протянула руку:
— Проводите меня вон туда, на площадку. Там нас не подслушают.
Зато все увидят, подумал Вениамин Павлович; а Венька сказал: и черт с ними! Пускай все завидуют. Подумаешь, дуэль — под стенами Редикорцева дома в меня таких дуэлистов три десятка палили. Ништо!