– Так куда ехать, начальник? – спросил я как можно беспечнее.
– По Дмитровскому шоссе, это недалеко, – ответил Бунин. – Только своим ходом в первый день не стоит. Завтра ровно в 7 утра будь здесь, Тимур тебя встретит и отвезет. А сегодня отдыхай. Но только без излишеств, на работе нужно быть в форме.
В ответ на Аркашин пассаж об излишествах я хотел выдать что-нибудь едкое, но сдержался. Начальник все-таки. И потом, в поведении и манере держаться моего приятеля появилось что-то новое и незнакомое. Я попытался было определить, что именно, но не смог. В Аркаше появилась какая-то несвойственная ему ранее властность. И, одновременно, он словно постоянно пребывал в состоянии тревоги, чего раньше за ним тоже не замечалось. Пить он точно стал больше – вон какая рожа красная. Так что не ему говорить мне об излишествах.
– А что, – как бы между прочим, сказал я, уже собравшись уходить. – Может, отметим это дело? Без излишеств, естественно. Деньги у меня есть, так что угощаю.
Борьба мотивов читалась на аркашином лице так явно, что я с трудом сдержал смех. Может, зря я ему это предложил, но только черт его знает, что в их конторе зря, а что нет. Во многих местах новичкам полагается проставляться, то есть проходить своеобразный обряд инициации, без которого полноценное членство в племени будет проблематичным.
Где-то инициируемого подвергают страшным истязаниям – например, наносят с помощью ножа рисунки на теле или несколько суток не дают спать или есть, или вытворяют с несчастными даже кое-что похуже. А в нашем племени просто проставляются. Согласитесь, не самый плохой вариант.
Но мое предложение Аркаша отверг. Сославшись на очередную встречу, он довольно бесцеремонно вытолкал меня из квартиры, и уже через пять минут я шлепал по Волгоградскому проспекту в сторону центра. Хотелось пройтись пешком, немного остыть и подумать. Мне всегда лучше думалось на ходу, но на этот раз в голову не пришло ни одной целиком додуманной мысли – так, какие-то не относящиеся к делу обрывки. Да и о чем, собственно, было думать? Все уже думано-передумано и лучшее, что я могу сейчас сделать – это хорошенько нагулять аппетит, а потом пообедать в хорошем ресторане.
Именно так я и поступил. Дойдя да «Текстильщиков», я сел в метро и доехал до Таганки – чтобы не идти через дорожные развязки с эстакадами мимо «официального поставщика Кремля» (так утверждает реклама) – Микояновского мясокомбината, распространяющего на всю округу запах какой-то жженой тухлятины.
От Таганской площади я неспешно пересек весь центр Москвы и пришел к аргентинскому ресторану в районе «Маяковской». Это был дорогой ресторан, и обедал я в нем впервые. Наверное, только в этот день я по-настоящему понял слова Воланда о том, что «свежесть бывает только одна – первая, она же и последняя». Стейк из мраморной говядины, который по моей просьбе был приготовлен с кровью и который нужно было есть со специальной доски, был настолько хорош, что я на какое-то время совершенно позабыл о направленных землетрясениях и зловещих старухах, умеющих эти самые землетрясения направлять.
Вернувшись в свой, по аркашиному выражению, крысятник (понимал бы чего, крыс у нас отродясь не было), я принял душ и лег в постель. Сон не шел, читать не хотелось, и я часов до двух с смотрел какой-то ужасно интересный фильм про то, как эпидемия неизвестной болезни уничтожила почти все человечество, а те, кто остались, создали нечто вроде подземной цивилизации. И вот эти, которые под землей посылают в прошлое гонца, чтобы тот вмешался в ход истории и не дал болезни распространиться. Но гонца в Америке 1990-х, естественно, принимают за сумасшедшего и сажают в психушку, а там как всегда находится добрая и умная (и красивая при этом – а как же!) женщина-врач, ну и так далее.
Фильм я смотрел не с начала, конца его я тоже не увидел, потому что через каждые пять минут давали по огромному рекламному блоку. Выдержать это было невозможно, хотя и фильм досмотреть хотелось. Но раздражение от мельтешения и бессмысленности происходящего на экране оказалось хотя и немного, но все-таки сильнее. Собрав волю в кулак, я нажал красную кнопку на пульте. Подумав при этом, что раздираемый примерно такими же противоречивыми желаниями самоубийца, нажимает на курок с похожими мыслями. И досмотреть хочется, и смотреть осточертело.
Остаток ночи прошел бездарно. Я проворочался ровно до половины пятого утра, а потом, когда до будильника оставалось всего полчаса, мне, по великому закону подлости, страшно захотелось спать. Словом, все, как обычно.