– Хорошо, но ведь ее насильно держат… держали в каком-то закрытом дурдоме. Это что, тоже игра?
– Ну да, – сказала Анна, – наверняка. Правда, я не в курсе всех подробностей, но из нашей с ней переписки знаю, что большую часть своих гонораров она платит именно за свое пребывание в некоем пансионе, которое вы называете дурдомом. Никакой это не дурдом, смею вас уверить, если у нее в номере стоит компьютер, с помощью которого она общается со всем миром. Вернее, общалась. Никак не привыкну, что о ней теперь надо говорить в прошедшем времени. Очень жаль.
Компьютер? Ничего подобного я у Инны не видел. Правда, я бывал у нее только в гостиной, а была еще и спальня, куда я, естественно, не входил.
– Ну что же, – Анна тоже поднялась со стула и протянула мне руку. – Всего вам доброго. Я постараюсь улететь сегодня же ночью, а у вас, если не ошибаюсь, есть еще несколько дней. Желаю хорошо отдохнуть и поскорее забыть всю эту глупую историю. Кто знает, может, когда-нибудь увидимся. Берегите себя.
Было ужасно неприятно слышать в ее голосе жалость, которую она даже не пыталась скрыть. А уж как обидно! И ладно бы еще использовали для чего-то серьезного- так ведь нет, поиграли и бросили. Ладно, плевать, зато теперь вроде знаю, что не зарежут. Не за что меня резать, раз все шутка. Тьфу!
Стараясь улыбаться как можно равнодушнее, я молча пожал узкую руку и медленно пошел в сторону своего корпуса. В принципе, утешал я себя по пути, ничего страшного не произошло. Жаль только, что работу свою я, скорее всего, потерял. А может, Аркаша найдет для меня что-нибудь другое, пусть даже за меньшие деньги.
При мысли о начальнике, мой мозг снова закипел. Что же это получается, если Инна сама себя содержала в элитной богадельне, значит, Бунин и компания были в курсе, что она меня дурачит и дружно ей подыгрывали? Но зачем? Она что, и им платила? Нет, это уже слишком!
Твердо решив по приезде в Москву прямо спросить обо всем у Аркаши, я остановился у входа в корпус. Было тихо, только откуда-то со второго этажа доносилась болтовня телевизора. Скорее по интонациям, чем по словам, я понял что кто-то смотрит российскую программу. Как минимум, три четверти гостей отеля были соотечественниками. Все жалуемся, что плохо живем.
Выкурив у входа сигарету, я вошел в залитый искусственным дневным светом пустынный коридор. Ключ от номера я достал на ходу и потому не стал задерживаться у двери. Войдя к себе, я вставил пластину ключа в специальный паз у двери и потянулся к выключателю. Помню, что свет зажегся с каким-то странным уханьем, словно где-то рядом осело на землю что-то очень большое и тяжелое. Еще помню, что свет тогда мне показался необычайно, неестественно ярким – наверное потому, что он вспыхнул одновременно снаружи и внутри меня. А больше я ничего не помню, потому что сразу после этого стало темно.
9
Очнулся я от дикой головной боли и тошноты. С трудом разлепив веки, я с ужасом подумал, что ослеп. С огромным трудом подавив первый приступ паники и заставив себя несколько минут полежать спокойно, я с облегчением различил слабую полоску света, пробивающуюся через то, что могло быть завешенным плотной портьерой окном.
Потом я попробовал сесть. Получилось. Ощупав свое ложе, я понял, что это обычный продавленный диван, отчаянно скрипевший пружинами при каждом моем движении. Хорошо хоть не связали. О том, что хорошо хоть не убили, я почему-то не думал. За что меня убивать, если я даже не пешка в чужой игре, а просто старый дурак, с которым вздумали пошутить? Продолжая думать эту комфортную для меня мысль, я полез в карман за сигаретами. И в этот момент в комнате зажегся свет.
В дверях стоял араб в длинной белой национальной рубахе, напоминающей женскую ночную рубашку, ласково называемую в России «ночнушкой». В руках араб держал поднос с двумя чашечками дымящегося и, судя по одуряющему запаху, свежесваренного кофе, двумя высокими стаканами воды со льдом и пепельницей. Он поставил поднос на низкий столик, стоящий у моего дивана, дружелюбно подмигнул мне и вышел. И тут я, что называется, обалдел. В комнату вошел Никита Сергеевич, тот самый похожий на ботаника экс-чекист, управляющий элитной богадельней, которая, если верить Анне, на днях сгорела.
От неожиданности я не нашелся что сказать, а только выпучил на Никиту глаза, и без того выпученные от головной боли и тошноты.
– Ну, здравствуйте, Альберт Эдуардович, – сказал управляющий самым сердечным и дружеским тоном. Сожалею, что с вами обошлись эээ… несколько круто, но иначе было никак невозможно. Поговорить с вами в вашем отеле без свидетелей не получилось бы, а вы нам очень нужны.