Наверное, существо, лежащее в саркофаге, ощутило, что они были парой, Дир и она. Ощутило их жалость, их сочувствие. Потому что следом на Таиссу сошло успокоение.
Всё закончилось. Медленная невозможная пытка подходила к концу.
Существо, окутанное голубой дымкой, обладало невозможным, поразительным запасом жизненных сил, раз держалось до сих пор. Если бы они могли поговорить… попытаться помочь…
Но они, похоже, так и не узнают его историю.
Хотя оно ещё пока не умирало. Дымка, окутывающая его, питала существо и не давала умереть. А дымка зависела от… зависела от…
От одной-единственной детали.
В переплетение рук двух существ, в грань, на которой заканчивалась голубая дымка, был воткнут узкий чёрный кристалл. Точно такой же, как тот, что чуть бесповоротно не изменил Таиссу в кабинете Вернона.
– Это орудие пытки, – прошептала Таисса, протягивая к нему руку. – Они использовали кристалл, чтобы причинить боль, они…
Дир перехватил её руку.
– Таисса, подожди.
Она недоумённо и даже обиженно повернулась к нему.
– Что? Почему?
– Кристалл был здесь долгие годы. Подождёт ещё пять минут. Тем более что это, кажется, и есть их источник жизни. Они научились добывать из него энергию.
Как жаль, что они не могут расспросить это существо. Всё, что они могут – закрыть его глаза… и попрощаться.
Таисса бросила взгляд на извивы голубых нитей, что шли от чёрного кристалла к телу существа. Нетрудно было понять, что, как только они вытащат кристалл, питание прервётся, а с ним прервётся и жизнь.
– Мы можем вытащить его из саркофага, – неуверенно предложила Таисса. – Вместе с кристаллом. Вместе со всеми этими голубыми… я не знаю, что это, кровеносная система…
– Встроена в саркофаг и не может быть отделена от него. Она уже разрушается в вакууме, – тихо уронила Найт. – Если вы оставите всё как есть, она искрошится через несколько часов.
– А если возьмём с собой весь саркофаг?
– Невозможно, я же говорила. К тому же саркофаг – не кусок дерева. Ты знаешь, сколько тонн он весит?
Таисса прикусила язык.
– Прости, – прошептала она. – Если бы мы прилетели на огромном звездолёте…
Таисса прикрыла глаза. И попыталась… попыталась вспомнить что-то из самых счастливых своих мгновений. Раз уж это существо читает эмоции, пусть её счастье коснётся его хотя бы краешком. Напоследок.
Детское безоблачное счастье на плечах отца, когда он учил её плавать. Смех матери, взлетающей на качелях. Вернон, загорелый, с растрёпанными волосами, Павел и Алиса на скамейке, смеющиеся, перепачканные шоколадным мороженым, Дир и его тихое пение в темноте…
На глазах Таиссы появились слёзы. Вот-вот эти слёзы улетят в невесомость, вот-вот…
…Вот-вот закончится жизнь. Такая чужая – и такая близкая.
Она ощутила тепло. И не сразу поняла, что тепло, наполняющее её, принадлежало не ей.
Тише, говорило оно. Будет жизнь, и будет лето, и будет солнце. Будет любовь.
Живи.
Тонкое… тонкая конечность едва-едва заметно потянулась к ней, и Таисса робко потянула дрожащие пальцы навстречу.
И Дир, и Найт молчали. Лишь прерывистое дыхание Дира слышалось в динамике.
Кажется, он тоже плакал.
Прикосновение. Таисса ощутила лёгкую вибрацию, расходящуюся по золотистой термооболочке силового поля. И поняла, что…
…Её волшебная, невозможная космическая встреча была со Светлой.
С настоящей Светлой, которая испытывала боль и отторгала тьму. Которая хотела жить, но, кажется…
…Уже не могла.
Потому что – и Таисса до последнего не хотела, не могла, отказывалась это видеть, это было слишком темно, страшно, ужасно, этого не могло быть, не должно было…
…Живыми и целыми на хрупком теле, осиянном голубой дымкой, были только глаза.
Существо испытывало невыносимую боль, но делилось лишь светом. Лишь теплом. Оно сохранило разум – и сберегло любовь. Сберегло, даже просуществовав долгие годы в муках и в одиночестве рядом с телом своего любимого.
– Пора, – прошептала Таисса. – Прости, больше мы ничего для тебя не можем сделать.