— Я все обдумала.
Паша сосредоточился, ловя каждое слово. Казалось, он совсем забыл, как дышать.
— Как я и говорила, мы не так давно знаем друг друга и у меня нет к тебе тех же чувств. Появятся ли они, я обещать не могу. Но, несмотря на это, я бы хотела попробовать.
Паша дослушал до конца, но остался неподвижен: смысл моих слов до него дошел не сразу. Его словно оглушили. И только спустя какое-то время он шумно выдохнул, но затем снова напрягся, проверяя, не шучу ли я. Но я оставалась серьезной. Поэтому он расслабился и легко рассмеялся, от чего группа девушек, шедших мимо, испуганно отшатнулась, словно стая вспугнутых птиц.
— Это… Ты ведь серьезно сейчас? Нет, не говори, а то я умру, — Паша все еще не мог совладать со взволнованным голосом, который звучал выше, чем обычно.
Я усмехнулась. В любви я никогда никому так открыто не признавалась и не знаю, каково это, но я была уверена, что далось это нелегко, а потому то, как Паша не мог унять свой восторг, казалось чем-то невероятным и очаровательным.
— Знаю, это все так неожиданно. Просто я не могу поверить. Нет, я, конечно, надеялся, но, ты понимаешь… — Паша пытался выразить свои мысли, и получалось все слишком сумбурно. — И то, что я хочу тебе сказать, тоже неожиданно, но пока есть шанс… Завтра. Ты не хочешь сходить со мной завтра в парк?
Закончив и практически выкрикнув вопрос, он снова посмотрел этим своим просящим взглядом, которого раньше на его лице я не видела.
«Ну, раз я уже согласилась, то пути назад нет. И к черту эту контрольную. Свет на ней клином не сошелся».
— Да, давай.
Я облегченно улыбнулась. Словно камень упал с души. Это так неожиданно: осознавать, что можно просто наслаждаться жизнью и не думать обо всем остальном. Можно пойти в выходной в парк, прогуляться по берегу озера, приютившегося среди террас и велосипедных дорожек, съесть мороженое да и вообще поболтать. К моему удивлению, я поняла, что не так много общалась с людьми. Прохаживаясь с Пашей на следующий день, я все никак не могла наговориться. Уже успели обсудить, кажется, все: еще фильмы, прошлые выходные, пары по рисунку и даже многое из личного. С Пашей было так легко и комфортно, что, сама того не понимая, рассказывала много действительно личного, того, что не знал никто: о родителях и том, как мы жили, как они постоянно уходили к знакомым, оставляя меня одну, а потом возвращались к вечеру следующего дня все еще до ужаса пьяными. Паша не смеялся, но и не сочувствовал — понимал, как бы глупо это звучало. Взамен рассказывал о себе.
— Не могу сказать, что жилось мне так уж плохо, но, сама понимаешь, с такой матерью особо не разгуляешься. Лет до шестнадцати я вообще ходил по стеночке. Дома быть в девять, учиться хорошо. Никаких тебе чипсов и телека допоздна.
— Честно говоря, даже не представляю такого. Мои-то обычно пропадали или были, ну, знаешь, не в том состоянии.
— Но и такая тотальная слежка тоже такое. Стоило договориться с друзьями погулять, а мать уже тут как тут: куда, зачем, почему?
— Да, наверное, не жизнь, а сказка.
— Та еще. Так вплоть до конца школы было.
— А что случилось потом?
— Та, я ж всегда рисовал. Мать, конечно, говорила, что фигня это все. Да и в великие художники я не метил. Скорее, просто хотелось что-то создавать. Вот архитектурой и увлекся. Хотел сразу на архитектурный поступить, но, как оказалось, у моей матери на все это было другое мнение.
— Что она тебе сказала?
— Да что обычно в таких ситуациях говорят? «Художники денег не получают. Архитектура — это тот еще бред. Кому, вообще, архитекторы нужны? Другое дело — экономисты». Это-то незаменимые члены общества, — Паша невесело усмехнулся.
— А почему именно в архитектурный, а не художественный, например?
— Хороший вопрос. Не то чтобы я такая творческая личность. Просто всегда хотелось создавать что-то своими руками.
— Почему тогда не строительный?
— Об этом я тоже думал, но в строительном как дело обстоит: тебе сказали, ты и делаешь. А в архитектурном ты можешь не просто сделать так и сяк, а сделать что-то лучше.
— Понимаю. Но мне, наоборот, нравится, скорее, творческая часть. Это столько возможностей! — я влюблённой вздохнула.
— Да, архитектурный — это, прямо, мечта.
Хоть он и говорил легко и словно не о себе, а улыбка не сходила с лица, я точно знала, что эта тема ему неприятна — задевает. Для него все началось еще тогда, когда никто не поддержал его мечту. Я, как никто, понимала, каково это, и со временем ничего не прошло, только стало ощущаться не так остро. Не зря говорят: время лечит. Ну как лечит? Просто заставляет забыть детали.