— Почему не выйдешь? — голос звучал на удивление сухо.
— А… Понимаете, я, кажется, съела что-то не то, и… — я натужно выдохнула, словно мне и вправду стало плохо. — И меня рвёт весь день.
— Почему раньше не позвонила?
— Приняла лекарство. Думала, пройдёт. Извините… — я стыдливо посмотрела в пол. Конечно я знала, что он меня не видит, но было жутко стыдно из-за того, что приходится врать. Но учёба важнее.
— Понятно. Ну ладно, раз такое дело. Но жду тебя завтра в кафе. Если и завтра будет плохо, принесёшь справку. Все ясно?
— Да, Малик Каримович. Ещё раз извините, что я так… До свидания.
Не растрачивая рабочее время на бесполезные разговоры, менеджер кафе, в котором я подрабатываю, скинул вызов. От сердца сразу отлегло. Актриса из меня не очень, но кажется, он и впрямь поверил.
Так было нужно. Архитектурный университет был для меня мечтой. Всё началось ещё тогда. В классе девятом, я помню, победила в олимпиаде по русскому и как победитель поехала с экскурсией в Санкт-Петербург. О таком я не могла даже мечтать. Дома никогда не было денег: родители охотнее тратили всю зарплату на выпивку, чем на меня. Поэтому, как сейчас помню, я безумно радовалась этой поездке. Всего неделя, но запомнила её на всю жизнь. Были во многих местах: и в центре, и на окраинах, и в Петергофе. Но больше всего мне запомнился тот неказистый домик. По дороге в Стрельну наш автобус остановился около него. Даже не знаю, что меня так поразило. Наверное, то, как сильно здание отличалось от остальных. Светлые стены были отделаны туфом с выделяющимися в них контрфорсами. Крыша венчалась готическими щипцами. Маленькие круглые окошки, стрельчатые проёмы, геральдические щиты. Дом производил мрачное впечатление, однако, вместе с тем, выглядел покинуто и даже печально.
Если верить лекции сопровождавшего нас экскурсовода, устало цедившего приевшийся текст, здание раньше принадлежало привратнику при даче графа Орлова. Сам дворец не сохранился — был разрушен во время Второй Мировой. Помню, как я смотрела на этот дом и гадала, кто же тут жил? Воображение рисовало мне обрюзглого скрюченного старика с масляной лампой, свет которой зловеще трепетал в окне. Жаль, нельзя было увидеть саму усадьбу. Если уж дом привратника производит такое впечатление, то усадьба графа должна быть и вовсе невероятной. Даже после того как вернулась, все думала о ней. Какой она была? Может быть, у неё были готический фронтоны или колоны, такие толстые в диаметре, что не охватить. Кто именно жил в усадьбе? Играли ли дети в саду, около дома? Возможно, садовник высаживал там розы, которые так нравились жене графа. Или и вовсе сам граф прогуливался вдоль приютившегося рядом пруда с собакой, задорно лающей на вспугнутых птиц. Наверное, в усадьбе часто бывали гости. Франты в модных сюртуках или военные со строгой выправкой. Жаль, что здания больше нет. Хотелось бы мне построить такое, которое бы сохранилось на многие сотни лет. Такое, каким бы любовались, как и я тогда. Поэтому и решила поступить в архитектурный. Так упорно занималась, училась рисовать, сама готовилась к экзаменам, ведь денег на репетиторов не было и подавно. Моё упорство было вознаграждено, и вот я здесь. Учёба для меня намного важнее работы. Можно найти другую работу, но университет…
Ещё раз мысленно извинившись, я поспешила на пары по рисунку.
Паша и вся наша группа уже были там. Я подошла к нему и расположилась за соседней партой.
— Опять розетки?
— Не опять, а снова. Хотя я тоже надеюсь, что это скоро закончится.
Устало вздохнув, Паша начал вытаскивать бумагу из папки, готовясь продолжать начатый на прошлой паре рисунок. Я сделала то же самое. Ещё пару минут в аудитории, отведённой для наших художественных нужд, стоял гвалт, но вскоре появилась Ксения Олеговна, или Мисс «Я вас всех ненавижу», как ее называли. Она обвела присутствующих безучастным взглядом. От него градус дружелюбия резко упал настолько, что засквозило холодом. Я невольно поморщилась. Хоть Ксения Олеговна не знала себе равных в рисовании, преподавательскую деятельность она терпеть не могла, что было заметно невооружённым глазом.
Не тратя времени, все принялись за свои работы. Неуютно молчание давило. В такой атмосфере не то, что рисовать, даже дышать было трудно. Я топорно вырисовывала изгибы орнамента, высчитывая секунды. Часы на стене противно цокали с каждой секундой. Почему-то они шли гораздо медленнее, чем мои внутренние.