– Вона как! То есть, получается, – сообразила девушка, – отрицание меня, моих родителей, вообще всех моих земляков, которые и не думают истончаться. Наоборот.
Надежда по-бабьи покачала головой:
– Боже, как же трудно бедненькому живется! Такой худой и такой умный! Нет, долго он у нас в Городке не протянет, его тут схавают. Мы и схаваем. А ведь он не малохольный, он просто другой. Посмотреть бы на его картины, наверное, хорошие пишет. И глаза у него были хорошие, чистые, беззащитные, когда он про иконы рассказывал. И ничего он не дистрофик, он… истонченный! И вообще говорил с нами как с хомо сапиенсами, а многие из нас даже и в церкви-то ни разу не были. Атеисты, комсомольцы, пэтэушники. Нашел перед кем распыляться! Да и не в церкви дело. Где он – и где мы… все.
Надежда еще долго думала над словами учителя, потом решилась, собралась и сходила в старенькую Воскресенскую церковь, которая примыкала к городскому кладбищу. В самой церкви в это зимнее утро было темновато и пустовато, несколько бабушек в черных платочках, опустив головы, слушали тихое бормотание священника, тоненько подпевая и послушно крестясь. Там, освещаемая слабым мерцанием свечей, принялась Надежда вглядываться в иконы, пытаясь найти в них то, о чем говорил им Тихий. Но это оказалось трудно. Промучившись и ничего такого не обнаружив, решила, что, видимо, не в иконах дело, а в самом Евгении Алексеевиче, у которого особенным образом устроена голова. Наверное, он не столько видел что-то, сколько сочинял и придумывал. Художник, одним словом! Ведь не могли же все эти премудрости, о которых он на уроке распинался, действительно располагаться на этих старых досках, расписанных малограмотными иконниками!
Через некоторое время настырная Надя попросила у учителя дополнительной консультации. Тихий в консультации отказал, сказав, что ему надо срочно уехать из Городка, а там видно будет. И отбыл на целый месяц в областной центр. Вроде бы на выставку картин своих родителей. Ничего себе! Все художники – и отец, и мать, и сын.
Говорили, что Тихий не сошелся с ними во взглядах, разругался, потому, собственно, и приехал в их Городок. Вроде бы здесь он много пишет. Правда, никто его картин не видел. Хозяйка, у которой он снимал комнату, тоже немногословная Матрена Михайловна, которая однажды пришла навестить захворавшую подругу, Надину маму, обмолвилась, что Тихий будто бы собирается доказать, что он больше, чем сынок известных родителей. Его слова. Вот и убивается над своими вонючими тряпками, он их холстами называет. Да как ни назови, а вредно это – дышать такой гадостью, не спать, плохо питаться. Жениться ему надо. Да кто ж за такого бирюка пойдет! Он и ухаживать не умеет, да и денег ему в училище крохи платят, только чтоб ноги не протянул. А от родительских переводов он отказывается. Назад отправляет. Сама видела.
…Конечно, в маленьком Городке Надежда с Тихим сталкивалась, но почему-то нечасто, при этом ей всегда казалось, что учитель не узнает ее.
Не больно-то и хотелось! Никаких романтических чувств к этому старому чудаку (старше ее на десять лет! А страшный-то какой!) она не испытывала. К тому же вскоре подоспела и личная жизнь – Надежда стала встречаться с заводским мастером Виктором Афанасьевым, что окончательно вынесло Тихого за скобки ее жизни.
Виктор только что вернулся из армии, весь был прост, как правда, и выглядел соответственно. Голова круглая, волосы коротко подстриженные, сам весь крепкий, накачанный, как деревянный шар, только что вылетевший из недр токарного станка. На заводе Виктор сразу оказался на хорошем счету, он, конечно, звезд с неба не хватал, зато был исполнительным и старательным. То, что надо.
Наде он поначалу понравился, но как-то быстро надоел. Говорить с ним, в общем-то, было не о чем. Когда он по пятому кругу пересказал ей все подробности своей славной службы в стройбате на кирпичном заводе в соседней области, темы были исчерпаны. Тогда он принялся звать Надежду замуж, видимо, чтобы тем этих стало больше.
Между тем в Городке, как и по всей стране, с невестами был перебор, а с женихами – наоборот. Это искривляло не только демографию, но и сознание брачующихся. Мужик был вечным подарком судьбы, а девица чуть за двадцать считалась чуть ли не перестарком, за что ее регулярно терроризировали в семье и на производстве, намекая на жуткую участь старой девы. У скольких девиц тогда нервы не выдержали, и они испортили себе жизнь, сиганув за первого встречного, лишь бы избежать позорного клейма. Будто тавро разведенки или штамп матери-одиночки, которые раздавались той же щедрой рукой неравнодушной общественности, были лучше.
Вот и Надина мать советовала дочке не упускать Виктора. Принцев-то на всех не напасешься. А он парень простой, работящий. Вон отец твой, пришел с войны весь израненный, контуженный, места живого не было, а как расписались в сорок шестом, так и стал потихоньку выправляться. Всё от женщины зависит.
Надежда подумала и решила: замуж – так замуж. Но тут неожиданно умерла мама. Заболела по весне обычным гриппом, однако что-то пошло-поехало не так… Осложнение, воспаление легких – и за месяц всё было кончено. Папа был безутешен, совсем раскис. Надя попросила жениха подождать со свадьбой. Виктор вяло согласился. Вскоре их отношения, и так не слишком пылкие, совсем сдулись. Потом до нее дошли слухи, что видели его несколько раз с упаковщицей Любой Ивановой.
Надю это почти не задело. На первом месте у нее сейчас были домашние горести, к тому же втайне от всех она стала готовиться к экзаменам в Строгановку. Решила рискнуть.
Но накануне экзаменов, совпавших с маминой годовщиной, прямо во сне умер папа. Он вообще за этот год без мамы сильно сдал. Расстраивался очень.
После того как Надежда совсем осиротела, она растерялась и Строгановку отодвинула. Надо было не просто учиться, а учиться жить одной. Это было трудно. Она привыкла жить в любви и заботе. Умела брать и любила отдавать.
Чтобы как-то преодолеть горе, Надя на деньги, перешедшие ей по наследству, затеяла ремонт, потом поменяла старую мебель. Ударившись в работу, она вышла в передовики производства и вскоре стала заместителем начальника цеха…
Прошло больше года, но боль всё равно не проходила. Экс-ухажёр Виктор женился на своей упаковщице и блестел теперь по всему цеху довольной бульонной физиономией, которая стала еще глаже и круглей, рождая у Нади одну и ту же мысль: что Бог ни делает – всё к лучшему.
…Как-то зимним вечером, возвращаясь со спектакля из Дворца культуры, где ее лихая школьная подружка Машка блистала в роли грибоедовской Софьи, трактуя ее без особых затей, но органично и убедительно, аккурат как она сформулировала когда-то в своем школьном сочинении: мол, Фамусов осуждает свою дочь за то, что Софья с самого утра и уже с мужчиной… Так вот, Надя, продолжая улыбаться увиденному, неожиданно столкнулась с Евгением Алексеевичем Тихим. Был он без шапки, в какой-то кургузой болоньевой курточке. Холодный ветер трепал его длинные волосы. За прошедшее время он еще больше истончился и износился. Совсем не был похож на преподавателя, будто бомж какой-то. Не ответив на приветствие, пряча глаза, качнулся в переулок, а Надежда еще долго стояла, не в силах сделать ни шага. Такой человек пропадает! Ведь знала же, чувствовала, что схавает его Городок. Так и вышло. Чем тут жить интеллектуалу? Ни среды, ни библиотеки хорошей, ни театров, ни вернисажей. Самодеятельность одна. Скоро и из училища попрут. Вот ведь горюшко-то! Поддает в одиночку. Вообще всегда один. Сопьется учитель. Много ли ему надо!
В марте следующего, восемьдесят девятого года, уже около своего дома Надежда вновь столкнулась с Тихим. Опять одет он был не по сезону легко, без шапки, хотя мороз подбирался к двадцати. А главное, был он сильно дезориентирован алкоголем, всё прикладывался на покой в сугроб перед ее подъездом. Было ясно: завтра он проснется уже не на этом свете.
Надежда притащила его к себе домой. Напоила горячим чаем и уложила на диване.
Наутро педагог не вспомнил, как он тут оказался, а свою ученицу он, видать, забыл уже давно. Надя, чтобы не добавлять неловкости, не стала напоминать ему историю их знакомства. Тем более что неловкостей и без того хватало. Диван, на котором почивал спасенный, теперь живописно темнел огромным пятном. Тихий, прикрывая срам пледом, уводил в сторону глаза, прятал опухшую физиономию в лохматых волосах, что-то бормотал, потом быстренько распрощался и припустил к вокзалу – единственному в городе месту, где тогда можно было разжиться пивом.