Картины были огромные, средние, миниатюрные; в массивных золоченых багетах и простеньких рамочках. Маргарита продала всё из своих запасников. И теперь работала с колес. Поставила это дело на поток. Пока она продавала картинки в Москве, ее муж, настоящий художник, Алексей Тихий, матерясь на чем свет, лузгал в их общей мастерской осточертевшую подсолнечную тему. Это был настоящий семейный подряд.
Маргарита сделалась модным живописцем. Заслышав раскрученную фамилию, московские клиенты хватались за кошелек и не мелочились. Благодаря этому ажиотажу удалось под шумок толкнуть и некоторые пейзажи Тихого-мужа, а теперь Маргарита собиралась пристроить и Тихого-сына.
…Вернувшаяся с работы Надежда, заслышав в комнате голоса мужа и его матери, не стала им мешать. Она прошла в кухоньку и тихо присела на табурет. Ноги после рабочего дня гудели, есть хотелось до желудочных судорог, но решалась судьба не просто картины – художника, и Надежда замерла, скрючившись на своём колченогом сиденье.
Дверь в комнату была открыта, и можно было вполне легально слышать весь разговор.
Вначале было тихо, только Евгений нервно метался по комнате, дожидаясь материнской оценки. И та, наконец, заговорила.
– Безусловно, сынок, очень интересно. Очень пронзительно. Ты доказал, что и так было давно понятно: ты не только талантливый художник, ты мыслитель. Как Шагал. Как Ефим Честняков. Из той кагорты. Ну что сказать? Талантливо выписаны пятна на снегу. У замерзшего видны ошметки кальсонных штрипок, что добавляет ужаса в происходящее. Браво. Народ у тебя – сплошь маргиналы. Понятно, что это сознательное сгущение, прием, так сказать. Бедный мальчик, что, однако, носишь ты в душе! Ты весь, как израненное сердце. И никакая Тетёха тут не поможет. Наоборот. Примитивная неодушевленность во времена наступившего исторического катаклизма, конечно, выживет. Она никогда и нигде не пропадет. Но моральная победа (виктория!) будет за тонкими духовными натурами, которые весь ужас происходящего воспринимают голой кожей. Именно они через надежду и придут к вере. К вере в бессмертие человеческой души.
Под тяжестью опустившегося тела заскрипело кресло. Щелкнула зажигалка. Тихая продолжала:
– Ты растешь, сынок. Но и у этой твоей картины долгая и, увы, некоммерческая судьба. Не представляю, кто бы хотел такое видеть у себя дома!
Потом она поднялась и, судя по цоканью каблуков, начала перемещаться вдоль картины, подавая отдельные реплики:
– Может, попробуем организовать твою выставку в П.? У тебя есть еще что-нибудь? Ты мне как-то показывал портрет старухи…
– Нету…
– …Давай, сына, возвращайся. Тебе надо писать. Купим тебе отдельную квартиру. Хватит народ смешить. А, кстати, где она?
– Сейчас придет.
– Деньги нужны?
– Нет.
– Ну и ладно. Мне пора. Тетёхе привета не передаю. Перебьётся. Пошли, проводишь.
И они прошагали к выходу, не заметив Надю, прилипшую к табурету в углу между газовой плитой и раковиной с грязной посудой.
Вот так – Тетёха! А ничего, что Тетёха скоро тут с вами инвалидом сделается? И помрет, надорвавшись. А сынок твой гениальный напьется на ее поминках. Слушал, гад, и не вступился. Предатель. Толку нет ни днем, ни ночью. Достаточно.
Часть 3. Жить и выживать
Голод – не тётка. Это касается гения и не гения. Всегда и у всех наступает момент, когда надо вытащить наконец вскипевшие ходики и начать варить что-то съедобное. Кульбит с кипящим будильником, конечно, оригинален, но когда желудок пуст, нужно взять себя за шкирку, стряхнуть приросшую эксцентричность и постараться, не разбив яйца, сварить и съесть его. Ну вот, съели. И что дальше?
«Ничего, что я, какое-никакое, а заводское начальство, обливаясь стыдом, встала за прилавок в городе, где все меня знают? Чтобы прокормиться, мотаюсь в Москву за товаром, тягаю огромные сумки, стою в любую погоду на рынке, продаю турецкую одежку и китайский ширпотреб? Мужья другим женщинам помогают. А этот гений творит. От денег он отказывается. Красиво. Было бы еще красивее, если б научился их зарабатывать!» – негодовала Надежда, отмывая накопившуюся за день грязную посуду и чувствуя себя просто последней дурой, примитивной дешёвкой, ссаным веником. Тетёхой, одним словом.
С этим надо было кончать. Надя, как многие русские женщины, терпела долго, но если принимала решение – оно было окончательным.
Хлопнула входная дверь. Это вернулся Тихий. Гремя посудой, Надежда поинтересовалась небрежно:
– Так Тетёха, говоришь?
Он опешил:
– Ты что, подслушивала?
– Ага. Подслушивала и подсматривала.
– Это возмутительно.
– Я тоже так считаю. Давай-ка прямо сейчас, Евгений Алексеевич, и закончим с этим. Дуй-ка ты к себе в общагу, а то – в родительское гнездышко, это как хочешь. Меня ты больше не касаешься. Я подаю на развод – и творческих тебе успехов.
– Вон ты как заговорила!
– А ты думал, что я слепо-глухо-немая дебилка?
– Никогда я так не думал.
– Значит, что-то святое в тебе осталось.
– Ужинать будем?
– Ужинать будем. Каждый у себя.
– Жаль.
– Еще бы! Целый год как псу под хвост.
…Несмотря на сильную обиду, Надя, приняв решение, испытала колоссальное облегчение. Она позвала Машку, благо та жила в соседнем подъезде. Подруга привела своего нового дружка и помощника – Васыля по фамилии Хвылэнко, который притащился за ней из последней московской поездки и теперь, вроде бы временно, проживал у неё. И они втроем, с молодой непринужденностью, отпраздновали Надино освобождение – с брызгами контрафактного шампанского и громким пением Высоцкого под Хвылэнкину расстроенную гитару. Особенно удачно шла песня о жирафиной дочке, которую угораздило выйти замуж за бизона. Машка тут использовала весь свой богатый актерский потенциал, чтобы донести важную мысль о недопустимости браков, противоречащих самой природе. «Жираф большой! Ему видней!» – дружно соглашались захмелевшие друзья, тыкая пальцами в разошедшуюся актрису.
…Васыль родился на Рублевке. Именно так называлось его село на Полтавщине.
У него были легкий характер, яркие голубые глаза и такой густой бас, что его шоканье и гэканье слышно было на другом конце рынка. А еще у Васыля были длинные, свисающие на грудь усы медного цвета.
Машка звала его дон Базилио, но Надя была с этим не согласна. Это был типичный хохол, и если на кого он и смахивал, то на реального украинского писателя Тараса Шевченко или же на литературного Тараса Бульбу, только, конечно, помоложе.
Его как-то быстро на рынке все узнали и полюбили. Был он большим, добрым, безотказным силачом, которому в период накопления базарного капитала, когда пупки у баб развязывались, просто цены не было.
Дело в том, что каждое утро весь товар надо было на рынок привезти, а вечером увезти. Сложить, упаковать и убрать на ночь, чтобы утром начать всё сначала. Для этого женщины-продавцы использовали мужчин, а те использовали всё подряд: машины, мотоциклы, ручные тележки, прицепы. Васыль раздобыл на железной дороге огромный железный контейнер, в который помещался не только весь товар Маши и Нади, но и несколько огромных баулов их соседок. Сдвинуть эту громаду с места мог только настоящий богатырь. То есть Васыль.
Утром и вечером катил Васыль свою огромную железяку по краю дороги, распевая во весь голос ридни украиньски писни. Это был не просто ценный помощник, Васыль был настоящий добытчик, потому что труд его недешево стоил, а обойтись без него было никак невозможно.