– А я осёл, Надя. В книжки смотрю, а людей не замечаю. Благодарю вас, Надюша. Неоценимую услугу вы мне оказываете. Увидимся через неделю. Я ваш должник.
– Да бросьте! Видно же, что книга вам нужна. А с деньгами всякое бывает. Отдадите через неделю.
Надя, вечером отчитываясь за товар, сама внесла недостающую сумму, а на следующий день отключилась, заболела. Вначале думала: отлежится в выходные и в понедельник выйдет на работу. Но грипп таких ударных темпов явно не планировал. И целую неделю Надя хворала с температурой и всем прочим, страшная и неприбранная. За неделю опухла от неумеренного питья, жара, сильного насморка и измотавшего ее вконец лающего кашля.
Вечером в субботу поскреблась к ней в дверь соседка Ложкина, как уже было сказано, абориген этой коммуналки, и оповестила, что к ней посетитель. Надежда никого не ждала.
– Путь войдет, если не боится… заразиться, – продудела Надя, поправляя примятые волосы, разлепляя глаза и исполняя ряд рефлекторных женских движений, призванных не слишком испугать возникшего мужчину, если уж его принесло в такой неурочный час.
– Не боюсь, – ответил приятный мужской голос, который она уже где-то слышала. – Лежите, лежите! Это тот самый Алсуфьев, я принес вам свой позорный должок.
– Зря беспокоились, Дмитрий Николаевич. Не к спеху грех.
– Запомнили, значит. И я запомнил. Не каждый день наблюдаешь аттракцион неслыханного благородства.
– Да ладно, зачем вы так?
– Давно хвораете?
– Целую неделю! – прошамкала в щёлочку шустрая Ложкина.
– Врач был? Лекарства есть?
Надежда кивнула.
– Понятно, ухода нет. Болезнь любит, чтобы с ней понянчились…
– Кто ж не любит! – вставила соседка.
Между тем Дмитрий Николаевич извлек из целлофанового пакета именно то, что Надя могла бы съесть: коробку киви, упаковку ярких мандаринок, какую-то незнакомую плитку шоколада и бутылку гранатового сока.
– А сейчас я сварю вам куриный бульон, после чего вы встанете и побежите на танцы.
Несмотря на Надины протесты, он отправился на их затрапезную кухню (провалиться со стыда!) готовить волшебное яство и меньше чем через час внес в комнату расточающую аромат миску с бульоном, в котором плавали наваристые звездочки в комплекте со свежими, не утратившими вкус овощами.
А Надя действительно была голодна. Старушка Ложкина изредка угощала ее своими кашками на воде, это чтобы с голоду не гикнуться, а старая еда из холодильника вообще не лезла в горло. Горло, оказывается, жаждало бульона. Куриного! От Алсуфьева!
– Всё, ешьте и выздоравливайте. Я завтра вас навещу, проверю. Пока! – И Алсуфьев удалился, прежде чем Надежда успела оторваться от бульона.
– Какой импозантный мушшына! – похвалила Ложкина. – А ты ему понравилась, сразу видно.
– Ага! Очарован! – уточнила Надежда, разглядывая в зеркальце свою опухшую физиономию в обрамлении слипшихся волос. – Такой визит, уважаемая Валентина Григорьевна, – это начало и сразу же – конец всяческих отношений.
– Завтра проверим, – взволновалась старушка.
Часть 5. Сварить часы – это иногда нужно!
Одно дело – по дури забабахать хронометр в кипяток, и совсем другое – сделать это специально, в виде эксперимента. Хотя… какой уж тут эксперимент, результат как будто известен заранее. Но это только для тех несчастных, кто опирается на опыт как на твердыню. А для кого опыт – это рутина, искривляющая сознание и картину мира, всё не так очевидно. Как говорится, будьте готовы отпустить что-то, чем владеете, чтобы получить что-то, чего вы желаете.
Дмитрий Николаевич приходил каждый вечер, всю неделю. Проведывать. Кормил ее. Баловал сладостями, фруктами и вниманием. В конце концов поставил на ноги. Потом они стали ходить гулять.
Поначалу Надя всего и беспрестанно стеснялась: своей осунувшейся после гриппа физиономии; сто лет не ремонтированной коммуналки, где Дмитрий Николаевич смотрелся инородным телом и вполне годился для арии заморского гостя. Ей казалось, что на улице все на них смотрят, сравнивают и осуждают ее за то, что заняла не своё место. Мол, он, сразу видно, мужчина благородный, воспитанный, не знает, как от нее отделаться, а она – понаехала тут и рада стараться, повисла гирей.
И хотя внутреннее чувство подсказывало ей иное, но она это чувство заткнула раз и навсегда: не может она нравиться этому ухоженному чиновному москвичу, нечему там нравиться; немолодая, некрасивая, небогатая… Сплошные НЕ.
Он что, слепой? убогий? У него что, выбора нет? Да в их департаменте бабы косяками ходят, сама видела, на любой вкус и кошелёк. А около нее он просто подзадержался из благородства. Ну, может, из любопытства – после моцареллы на творожок потянуло.
Итак, Надежда решительно не понимала, чем привлекла Алсуфьева. Их отношения казались ей временными и случайными. Этот воспитанный, симпатичный мужчина разбудил в ней дичайший комплекс: она вдруг на старости лет принялась стесняться и смущаться, краснеть и бледнеть, будто не прошла она огонь, и воду, и рыночные трубы.
Каждый раз, когда они прощались, Надя была уверена, что больше его не увидит. И это придавало всему, что начинало возникать между ними, какую-то особую пронзительность. С каждой встречей она всё больше привязывалась к нему. И это была опасная зависимость, потому что делала ее уязвимой и беззащитной.
…Надя тут неожиданно обнаружила, что стала часто реветь: услышит нежную мелодию, увидит трогательного ребенка – и готово дело! А когда Дмитрий брал ее за руку или просто внимательно смотрел на нее – тут уж по полной программе! Внутри, как в открытой бутылке шампанского, всё приходило в движение, начинало бурлить и пениться, так что щипало в глазах и горле, и надо было сдерживаться, чтобы не разреветься и не перепугать воспитанного кавалера, который, видимо, ни сном, ни духом.
Дмитрий вообще много чего в ней реанимировал, раз за разом стирая ненужные напластования и добираясь до Надежды, которую она сама уже, казалось, забыла.
В отличие от прежнего опыта с мужчинами, когда Надя либо слушала-помалкивала, либо молчала-ничего не понимала, – в этот раз всё было иначе. Видимо, от великого смущения она совершенно неожиданно для себя вывалила Алсуфьеву всю свою историю, причем в деталях, в которые посторонних обычно не посвящают. Разболталась. Наверное, сильно ослабла после болезни. А может, осложнение пошло… на мозги.
У нее, однако, сложилось ощущение, что Дмитрий всё понял и не осуждает, более того – на ее стороне. Сказал как-то пафосно, ну, типа того, что это история героической русской женщины, которая и спасла в итоге страну. В то время как мужики спивались, стрелялись, испоганивались, женщина тащила на себе их, их детей, а также всю парализованную Россию, рискуя изувечиться, не боясь запачкаться и опозориться.
– Надя, я восхищаюсь вами, – закончил он с чувством и поцеловал ей руку.
Надежда тут же смутилась, припомнив свой небезупречный маникюр и мозолистый указательный палец.
– Скажете тоже! – пробормотала она, пряча глаза.
– Может, перейдем на ты? – неожиданно предложил Дмитрий.
– Перейдем.
Не прошло и месяца, как они перестали выкать друг другу. Вот такие у них были ударные темпы!
Алсуфьев, похоже, никуда не торопился. Он по-старомодному за ней ухаживал: цветочки, шоколадки, кафешки (от ресторанов она категорически отказывалась), прогулки. Им было хорошо друг с другом. Во всяком случае, ей. Надежда вообще могла сутками не сводить с него глаз. Дмитрий не только замечательно говорил, но и как-то по-особому слушал. А потом делал выводы, которые обычному эпизоду придавали какой-то важный смысл, делали рядовой случай чуть ли не приметой времени.
Умный, сразу видно. Он постоянно поражал ее своим словарным запасом. Вот уж россыпь драгоценная! Говорит – заслушаешься. Не так мудрёно, как Тихий, тот-то просто порой бредил, а тут нет, чувствуется, что человек и с мозгами, и со словами дружит, не ищет их, не подбирает, они сами к нему на всех порах бегут. При этом не болтун. Ни слова лишнего. Охмурять её он, похоже, совсем не планирует. Это она с чего-то повелась…