Нет, конечно же, в обычной жизни обычного человека редко бывает, когда он запланировал пойти поработать, или, скажем, пообедать в обеденный перерыв, а по дороге на работу попал под трамвай, или на входе в столовую на него свалился кирпич, но и такое бывает. А вот когда имеется планов громадьё — вот там-то оно и начинается!
Первый секретарь ЦК КПСС Никита Сергеевич Хрущев обещал в 1961-ом году, что нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме, который наступит к 1980-м году… — хрен. По причине отсутствия коммунизма, генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Сергеевич Горбачев пообещал в 1986-ом году, что к 2000-му году каждая советская семья будет жить в отдельной квартире — опять же хрен, да и Советского Союза, в котором жили советские семьи, не осталось. Что характерно, советские люди верили планам партии, потому что хотели жить и при коммунизме и в отдельной квартире и с энтузиазмом претворяли планы партии в жизнь. Претворяли, претворяли, да не выпретворили…
Так что к планированию надо подходить с осторожностью, чтобы не вступить на скользкую дорожку Берлиоза, причем скользкую во всех отношениях. Как видим, не избежал коварства планирования и Денис — это, если выражаться по-простому, высокопарно же говоря, все его планы по невмешательству в подпольную работорговлю пошли псу под хвост.
А произошло это вот по какой причине. Не успела одна тюремная карета покинуть двор артефактора Ишу, как на смену ей подоспела следующая. И что оставалось делать старшему помощнику? — только одно из двух. Или ждать, пока Ишу и ее обиходит — так не было никакой уверенности, что на смену ей не придет следующая и так далее, а так и вся ночь пройдет, или же заходить во двор вместе с новой каретой и приступать к экспроприации экспроприаторов.
И тогда, воленс-ноленс, придется как-то решать вопрос с рабами, а насколько себя знал старший помощник, плюнуть на людей и оставить в передвижной тюрьме дожидаться своей участи, ему совесть не позволит. Придется как-то вмешиваться, чего бы очень не хотелось. Короче говоря, куда ни кинь, везде клин, думал Леня Голубков. И все же один клин был лучше другого. Исходя из сентенции, что хуже нет, чем ждать и догонять, Денис принял решение заходить во двор вместе с новой каретой.
В то время, как первая карета покидала двор, а вторая готовилась занять ее место, мимо особняка проследовал патруль, состоящий из четырех рядовых стражников и их начальника, отличавшегося от подчиненных более вычурной броней и надменным видом. Хотя, надо честно признать, что и лица его подчиненных тоже не были отмечены ни печатью смирения, ни печатью честности — рожи у всей пятерки были не то, чтобы совсем уж разбойные, но близко к тому.
Следуя мимо особняка артефактора Ишу, патрульные стыдливо отводили глаза, чтобы ненароком не увидеть чего лишнего, поэтому никто: ни возница и его напарник из отъезжающей кареты, ни их коллеги из подъезжающей кареты, ни почтенный привратник Филай, ни, тем более, стражники, не заметили, как прикрываясь одной из карет, во двор бесшумно проникла черная тень, более темная, чем сама ночь.
Старший помощник дождался пока Филай закроет ворота, а кучер и его напарник — видимо экспедитор, спрыгнут с облучка и приступил к реализации своих зловещих планов. Рабочим инструментом Денису послужили клинки цугов. Это, конечно же, не любимые "Черные когти", но тоже ничего, а самое главное — в умелых руках и хрен — балалайка.
Два неуловимых движения, подобных росчерку пера — имеется в виду лихая подпись государственного мужа под контрактом, с которого ему обломится пара миллионов зелени, а не перо в бок… хотя в нашем случае подходят оба варианта, и кучер с экспедитором валятся на землю, хрипя и зажимая перерезанные горла из которых толчками выплескивается кровь.
Поднять шум Филай не успевает. В первое мгновение, когда он увидел, как убивают его коллег по бизнесу, он впал в ступор, ну, а в следующее, очень холодный и очень острый клинок уже прижимается к его собственному горлу — тут особо не рыпнешься, да и свистящий шепот, который слышит привратник:
— Пикнешь, сука — убью! — геройству как-то не способствует.
Надо отметить, что совершая все вышеописанные действа, старший помощник не испытывал ни малейших негативных чувств, не говоря уже об угрызениях совести, рефлексии, или каком ином интеллигентском самобичевании, а даже совсем наоборот — испытал определенное чувство удовлетворения, какое испытывает любой нормальный человек, восстанавливая попранную справедливость.