Два противоречивых чувства раздирали душу Карста Итала после того, как его экипаж неторопливо проследовал мимо виллы Дожа Талиона. Первым чувством была радость. Радость от того, что он не поспешил к Гистасу Грине докладывать о своих успехах, а мудро решил все досконально проверить, ибо никаких успехов не было и в помине – над виллой и садом не висела огненная сеть, никакой защиты установлено не было!
Вторым чувством была злость. В основном, процентов на девяносто, она была направлена на подлого обманщика Индиса Карваха, который воспользовался бедственным положением Карста и выманил у него пятьсот монет. Вдумайтесь в эту цифру – пятьсот монет! Развел его, как меняла деревенского лоха! Остальные десять процентов злости Карст направлял на себя, что говорило о том, что он не вполне безнадежен.
Что тут можно сказать – все возвращалось на круги своя. Проблема закольцовывалась. С чего день начался, тем и закончился – юный банкир снова не знал, что делать и перед ним снова замаячила грозная тень отца, обращаться к которому хотелось в последнюю очередь. Но, похоже было на то, что очередь уже подошла – впереди маячила свободная касса. С этими грустными мыслями, Карст вернулся на Королевскую набережную, устроился в одном из бесчисленных питейных заведений, и начал кушать горькую – в этом отношении мы удивительно схожи с бакарцами.
Дойдя до кондиции, он решил немедленно ехать к Эрфану, кинуться ему в ноги, повиниться и отдать себя в руки папы. Вечно живой Ильич отмечал, что идея, овладевшая массами – страшная сила. Наглядным подтверждением этого тезиса мог бы служить пьяный до изумления Карст Итал, сумевший не только правильно расплатиться, но даже подняться из-за стола и добрести до своего экипажа!
Нетвердой рукой Карст взялся за вожжи, хотел грозно щелкнуть кнутом, но вследствие несовпадения своих желаний со своими возможностями только икнул, однако мудрая лошадка его прекрасно поняла и плавно потрусила вперед. Как правильно замечено – судьба благоволит пьяным и влюбленным. А так как юный банкир относился и к тем, и к другим, то когда он разлепил глаза, чтобы понять, куда он, Тьма его побери, едет, то перед его глазами открылась картина, от которой он немедленно протрезвел. А увидел он виллу Дожа Талиона Ардена прикрытую огненным куполом защитного плетения!
*****
Как только информация о "Пирамиде Света" была доведена до сведения главы "Союза", он приказал немедленно установить непрерывное скрытое наблюдение за виллой Дожа Талиона, за ним самим и за его людьми, но никаких активных действий не предпринимать. Стороннему наблюдателю, если бы таковой нашелся, трудно было бы понять, что лежало в основе такого решения.
Казалось бы, что Гистас, как сходящий с ума от горя отец… или все-таки в основе его чувства к Джулии лежали сексуальные мотивы? – этого никто не знает, должен был немедленно, не считаясь с потерями, атаковать виллу и захватить артефакт, который мог бы спасти любимую. Однако он этого не сделал, что шло совершенно вразрез с его обычным поведением в критических ситуациях, где он действовал быстро, жестко, жестоко, бескомпромиссно и максимально оперативно. Но, ничего подобного сделано не было, хотя и напрашивалось. Следовательно, для подобной пассивности имелись причины, и судя по всему – достаточно веские.
Если бы, отталкиваясь от факта промедления, этот гипотетический сторонний наблюдатель предположил, что Гистас хотел сохранить своих людей и минимизировать потери в ходе операции "Артефакт", то снова бы ошибся. Глава "Союза", не задумываясь, положил бы на алтарь отечества – если использовать штампы казенной пропаганды, или же на алтарь своей любви – если использовать те же штампы, но из женских любовных романов, весь личный состав "Союза", начиная с начальника Таможенного Цеха и заканчивая последним нищим, если бы был уверен, что такая лобовая атака позволит завладеть "Пирамидой Света".
И не пошел он на штурм виллы только потому, что не было никакой уверенности, что такая атака будет результативной. Существовала большая вероятность положить всех своих солдат, офицеров и генералов, погибнуть самому и не получить взамен ничего. Многие люди в такой ситуации, в которой оказался Змей, когда от твоих действий зависит жизнь близкого человека, дуреют – или впадают в оцепенение, или в ее антипод – лихорадочную, бессмысленную активность, громоздят одну ошибку на другую, и в результате терпят провал. Те, кто впал в оцепенение, остаются с выжженной душой у могилы, в которую вскорости и сами сходят, виня себя во всем на свете, а те, кто занялся бессмысленной активностью, и любимых не спасают, и сами гибнут в процессе пустых хлопот. Гистас же пошел профессиональным путем – и в отчаянье не впал, и в броуновское движение не ударился, а предпринял все шаги, необходимые в сложившейся ситуации.