Глава 2. Забытое старое
Межиров сердито ткнул кнопку принтера и подхватил вылетевший лист. Он всегда с трудом воспринимал текст с экрана и предпочитал первую правку делать традиционным способом — карандашом или авторучкой. Но сейчас не работалось даже так.
Он резко скомкал лист и бросил его в угол кабинета, где за утро образовалась небольшая бумажная горка. Потом откинулся в кресле и неприязненно покосился на экран видеофона. Скорее всего, день был безнадежно потерян.
Каждое утро, следуя заведенному несколько лет назад правилу, он садился в своем домашнем кабинете за систематизацию и обработку всего, что накопилось в его личном архиве. Когда-то, в активные годы,. все это было отодвинуто как второстепенное, хоть и нужное, но в тот момент уводящее от основного, стержневого направления. На время работы видеофон, конечно же, он отключал, но вдруг — он даже вздрогнул — прерывисто, на высоких нотах прозвучал вызов. Межиров не сразу сообразил, что вызов идет по не отключаемому спецканалу, которым он не пользовался так давно, что уже успел отвыкнуть от него.
Приятного вида молодой человек, отрекомендовавшийся помощником начальника Восточного Управления космических исследований, первым делом осведомился о здоровье, а потом передал просьбу своего шефа о беседе. Он так и выразился: Николай Кузьмич, мол, очень просит вас побеседовать с ним. Но на вопрос о времени и месте ответил настолько конкретно, что Межиров понял — об отказе речи просто не могло быть.
— Машина за вами будет ровно в пятнадцать часов. До свидания.
Спросить, а зачем он вдруг понадобился начальнику Восточного УКИ, в растерянности мыслей Межиров как-то не успел, а помощник отключился первым, вежливо склонив на прощание голову с аккуратной, по последней моде стрижкой.
...Он появился в приемной в тот самый миг, когда на часах над кабинетом Старкова высветились цифры назначенного времени. Его ждали. Секретарь вышла из-за стола, почтительно распахнула перед ним дверь и, забежав вперед, застучала каблучками через огромный пустой кабинет — в смежную комнату отдыха.
Они не виделись года три-четыре. Межиров ревнивым стариковским взглядом, с годами становящимся все более чувствительным к переменам во внешности, особенно сверстников, разглядел тяжелые, набрякшие мешки под глазами, нездоровую одутловатость лица, подметил, как трудно, с напряжением поднялся Старков ему навстречу. Мягкие кресла у низенького стола, ваза с фруктами, вьющиеся цветы перед окном, приспущенные шторы и вся остальная обстановка подчеркнуто располагали к неофициальному разговору.
Усаживаясь поудобней в кресле, Межиров кивнул на дымящийся кофе, моментально доставленный расторопным секретарем.
— Как, позволяют еще врачи?
— Единственно в память о твоих кофейных вечерах, Христофор Валентинович! — коротко хохотнул Старков. — А врачи... Бог простит.
— Кончились те вечера, Николай Кузьмич, — жестко сказал Межиров. — Времени нет. И собираться тоже некому. Кто остался — так больше по своим берлогам сидят, вроде меня.
— Да-а, — Старков сразу поскучнел и горестно закивал головой. — Иных уж нет...
— Ладно, ни к чему. Больно неинтересная тема. Зачем вызывал?
Старков взял со стола ложечку, покрутил в руках.
— Да вот, посоветоваться хочу, Христофор Валентинович. — Он исподлобья посмотрел на Межирова. — Ты Осипова видел?
— Он разве не на Чужом?
— Две недели как на Земле.
— Та-ак... Что-нибудь новенькое?
— Да как сказать, — Старков осторожно взял чашечку тонкого, папиросной бумаги фарфора, вдохнул ароматный парок, пригубил. — Хорошо-о... Нового-то ничего, Христофор Валентинович. Я имею в виду принципиально новое. Только хорошо забытое старое... Пермякова знаешь? Владимира Александровича.
— Лично — нет. Но слышал.
— Пермяков, Ли, Гречин, Сологуб...
— Та-ак... Добавлю сюда еще Оношко, Голомазова, братьев Гребенюк. Полная когорта испытателей экстра-класса.
— Ну, Илья Гребенюк уже не летает, Никита тоже вот-вот сойдет с дистанции. А в общем, ход твоих мыслей правильный.
— Дьявол вас всех задери! — вдруг вспылил Межиров, даже пристукнул палкой о пол. — Я дрался с вами из-за этого пятнадцать лет назад! Извини, но ты первый — первый, Николай Кузьмич! — порубил нашу идею на корню! Кто тогда твердил, как попка, что никому, мол, не дано право посылать людей на верную гибель? Кто требовал от нас стопроцентной гарантии, словно речь шла об апробации какого-нибудь паршивого космобота для ближнего космоса?