–И то верно.
Сердце тревожится. Но Ханне себя убеждает – рассвет уже близок, день переменился, минула девятая ночь. Всё в порядке, всё страшное прошло.
Поднимается Ханне с места, идёт, пошатываясь от усталости, в комнату. Она знает – Улаф не спит, как и она выгадывает время. Он охотник – ему не положено тревожиться о том, на что воля богов. Это женщины должны тревожиться, их это бой. Но ничего, они справились. И Улафу надо выдохнуть. Как и ей.
–Спи, – бросает ей вслед Туриль и Ханне оборачивается, сама не зная зачем. Оборачивается и…
Тёмные тени-змеи скользят по полу. Откуда они скользнули? От стены? От крыши? Нет, не суть, а вот куда они ползут? Тени-змеи ползут под платье Туриль, и видит Ханне, что всё платье Туриль змеями оплетено.
И шевелятся эти змеи. Каждая шипит и каждая голову поднимает, смотрит, чувствуя ужас Ханне. Прямая спина Туриль…
–Увидела, смертная? – Туриль не поворачивается сама, но голова её, как отделенная от тела, легко, по-птичьи, поворачивается. И в полумраке лачужки сверкают жёлтые глаза. Змеиные.
–Т…ты, – задыхается Ханне, от ужаса и шага сделать не может, от холода и пошевелиться не умеет. Ужас – это мягкое, нежное слово, и оно не имеет ничего общего с тем состоянием, когда сердце рвётся из груди, когда пережимает от боли в желудке и что-то ещё мутится, чернеет перед глазами, мешает видеть полностью – одни змеи перед нею и жёлтые глаза – их глаза и глаза Туриль. Где чьи? Одинаково змеиные. Одинаково противно.
Туриль открывает рот. Или пасть? Выпадает покрытый серой слизью чёрный раздвоенный язык.
–Нет! пойди от моего ребёнка! Пошла прочь! – Ханне ревёт, вернее, так ей кажется. Бесполезно. Шёпот лишь срывается, а горло предало ей вслед за телом.
***
Ханне вздрагивает и просыпается. Целую минуту она смотрит прямо перед собой, видя и не видя лачужки, колыбели, скамьи… наконец до неё доходит что-то и она вскакивает, подрывается, безумная, с места, и, опрокинув стул, рвётся к колыбели.
Дитя спит. Мирно спит. Она смотрит на него заворожённая и стынет от ужаса пережитого её бедное сердце.
–Не спишь? – Туриль входит в комнату. Шаги её тихи и легки. С бешенством взирает на неё Ханне, но слова застревают на пути. В глазах Туриль нет желтизны, на платье её тканом нет змей.
«Привидится же…» – ругается про себя Ханне, но покоя почему-то к ней не приходит. Мятежно. Мятежно в душе! Снятся ли такие сны просто так? и сон ли это? Видение ли? Остерег?
–Умаялась? – улыбается Туриль, да перешагивает легко по деревянному полу к колыбели. Взглянуть хочет. Что ж, право её, и ещё накануне ночи Ханне не дрогнула бы даже. Но теперь вцепилась она в край колыбели пальцами так, что те побелели. Насмерть стоять готова.
–Ты чего? – удивляется Туриль. – Не признала? Не Хольда я!
Туриль тихонько смеётся.
–Как дождаться рассвета? – рассуждает она вслух, не замечая испуга Ханне. – Как дождаться, когда он окрепнет и лицом и статью пойдёт в Улафа?
–Скоро, – выдавливает из себя Ханне. Говорить ей сложно, но молчать ещё тяжелее.
Молчание это точно приговор.
–Скоро, – соглашается Туриль, – знаешь, говорят, дети растут так быстро!
–А змеи ещё быстрей, – вдруг срывается с губ Ханне и она застывает, точно морозом прохваченная.
Ей хочется, чтобы Туриль испугалась. Или возмутилась. Или накричала бы на неё, чтобы метнулась к Улафу, да в слезах потребовала бы извинений от Ханне. Тогда всё стало бы на свои места, тогда всё, что привиделось, всего лишь сон. И можно жить!
–Да-а, – соглашается Туриль. В этом слове протянуто больше, чем нужно. В этом слове почти признание. И шипение. Едва различимое змеиное шипение.
–Что ты такое? – Ханне сама не замечает, как рука её хватает тяжёлую кочергу. В голове стучит глупая мысль: поможет ли кочерга от змеи? От змеи, что людской облик приняла, в доме своём приветила и дурное задумала?
Туриль смеётся. Но недолго. Она смотрит на гнев Ханне, любуется её страхом, впитывает его всей кожей, а затем открывает пасть куда шире, чем способен на то человек и демонстрирует уже знакомый змеиный чёрный язык, покрытый серой слизью. Медленно-медленно, не сводя людских ещё глаз с Ханне, Туриль облизывает губы, и тянется серый склизкий след по её губам…
Хане замахивается кочергой, Туриль не пугается, а шипит:
–С-славный мальчик! С-славная кожа.
–Не приближайся! – предупреждает Ханне. Где-то в глубине сознания сверкает мысль об Улафе, он ведь не спит! Не может! Надо его позвать, надо, но…