Но она не зовёт.
Она не верит Улафу. Она не верит в то, что он не знал. И в то, что не слышит – тоже не верит. Он кажется ей теперь чудовищем, таким же, как Туриль или даже хуже. Ведь они брат и сестра, ведь они должны…
–Отдай ребенка, и я тебя пощажу, – на миг Туриль становится обычной. Красавица с золотыми косами. Но от этого облика её Ханне делается ещё дурнее. Она видела настоящую Туриль и теперь ничем не стереть этого!
Ханне не трогается с места, лишь удобнее перехватывает кочергу. Теперь обе её руки сжимают слабое оружие. Она понимает – Туриль не заметит удара, даже если Ханне сумеет его нанести, но она не может отойти и позволить этой твари, кем бы она ни была, дитя. Точно также не может, как Туриль не может не играть.
И эта мысль об азарте чудовища что-то напоминает Ханне от сказок. Но что вспомнишь из сказок, если перед тобой чудовище, а за твоей спиной твоё дитя?
–Тебе никто-о…– Туриль смеётся, – никто-о не поможет, глупая девочка.
Верно. Они здесь одни. И может даже хорошо что Улафа нет, а дитя спит. Может быть смерть будет безболезненной, а за нею…
Смерть? Смерть, когда не прошло девятой ночи? Там ничто. Там ещё нет покоя. там ещё нет защиты рода и богов, но, может быть в этом спасение? Надежда безумная, но не всякая ли надежда безумна по своей природе?
–Хольда! Хольда, явись! Хольда! – Ханне уже не думает о том, кто проснётся и кто услышит. Это её последняя надежда. На чудовище. На чудовище из ночи.
Туриль широко раскрывает глаза, и зрачок её наполняет желтизна. Она удивлена. Она очень удивлена, не ожидала такой находчивости от смертной, от глупой девчонки!
Забыла, что Хольда лишь девять ночей опасна, а дальше покровительствует молодой матери и её трудам – распутывает нитки и по ночам расчесывает волосы. Девять ночей оберегай от неё дитя и Хольда придёт к тебе другом, а не врагом.
Если придёт. Боги капризны. Боги своенравны и двойственны.
На это надежда. В этом опасность.
Грохот. Какой страшный грохот – трещат, переломанные, жалкие деревянные доски, закрывавшие каменный пол своим теплом. Но эти доски ничто. Сила, разломавшая их, это доказывает.
Она появляется между ними. Между матерю и чудовищем, сама отчасти чудовищем являясь. Древняя старуха в тёмном широком платье, с поясом, на котором гремят тысячи ключей – сколько домов она посетила? – и в сморщенных руках её портные ножницы. Страшна она в эту минуту. Но не так, как Туриль – та страшна отвращением, а эта – силой. Волосы у старухи седые, совсем белые, в глазах чернота, губы – тонкая линия…
–Хольда! – с облегчением молвит Ханне и даже плачет, благодарная за визит страшной силы. Её визит это ещё не вывод. Но присутствие здесь Туриль – верная смерть дитя.
Туриль забивается в угол. Смеха нет. улыбки тоже. И змеи, которые плодятся в её глазах, животе и во рту трусливо замирают.
–Она хочет убить моё дитя! – жалуется Ханне, не зная, услышит ли её Хольда и смилостивится ли.
Смилостивится.
Медленно и грозно заносит Хольда над головою портные свои ножницы, глаза её устремлены на забившуюся ничтожную в это мгновение тварь, принявшую людской облик.
–Молю! Не надо! Я уйду, – лопочет Туриль, но у Хольды, видимо, своё мнение на этот счёт.
Ножницы страшно свистят в морозной лачужке, когда Хольда бросает их в Туриль. Туриль пытается заползти под стол, но уже в следующее мгновение ножницы, точно вильнув за нею, пропарывают её шею и грудь, разрезая тканое платье и жалкую смертную плоть.
Во все стороны мелкие чёрные змеи. Сыпят, точно дождём. Мелкие, напуганные, суматошные.
Хольда взмахивает ладонью, и незримая сила наматывает всех выползающих тварей в чёрный клубок.
«Точно пряжа», – думает замороченная молодая мать перед тем, как лишиться чувств.
***
–Ты отсыпайся сегодня, милая, – у Хольды другой облик. Теперь она молода – ровесница Ханне, не старше. Но Ханне, даже только открыв глаза и лишь единожды взглянув на её, понимает – это Холда.
–Ч…что? – у Ханне мешается явь и бред. Были змеи. Был треск. Дитя?
–Всё в порядке, спит он, – утешает Хольда и с силой укладывает взметнувшуюся Ханне обратно. – Спит, вовремя ты меня вызвала. Насилу отбили.
–Кто она? – у Ханне дрожит сердце и ум готов помутиться. Она всегда была хрупка для этой жизни и сейчас ей очень хочется плакать. Но нечем.
–Пей, – предлагает Холда и в её руках плещет прозрачной чистотой кувшин. – Пей, милая. А та… та тварь не Туриль твоя, не думай. Мертва Турил. Доверилась она колдуну, счастья своего хотела. А тот…
Хольда отмахивается, мол, чего и говорить? да оно и понятно. Хоть и не сказано, а алчность и глупость рука об руку идут. Идут и губят друг друга, да друг друга наполняют, питают. Пошла Туриль по глупости к алчному, за то и поплатилась. Нет Туриль больше, есть лишь плоть её – догнивающая, изнутри чёрными змеями съеденная.