Барбара задумывается. Она перестала нервничать. Она увлечена.
— Ну, в стихотворении, которое прислала вам профессор Харрис, есть строчка, которая мне до сих пор нравится: «This is the way birds stitch the sky closed at sunset» («Так птицы сшивают небо на закате»). Она не идеальна, но…
Оливия поднимает руку, как регулировщик движения.
— В стихе, который я прочла, ты написала «how». «This is how birds stitch the sky closed at sunset».
Барбара поражена. Оливия точно процитировала строку, хотя стихотворения перед ней нет.
— Да. Профессор Харрис предложила замену «this is the way» на «this is how». Так что я изменила.
— Потому что ты подумала, что её версия строки лучше?
Барбара хочет сказать «да», но затем останавливается. Это похоже на вопрос-ловушку. Нет, это не так, эта женщина не задает таких вопросов (хотя, по мнению Барбары, Эмили Харрис могла бы). Но это может быть вопросом-тестом.
— Тогда я так думала, но…
— Но сейчас ты так не уверена. Знаешь почему?
Барбара размышляет и качает головой. Если это вопрос-тест, то она, видимо, только что провалила его.
— Может быть, потому что твой первоначальный вариант содержит слова, которые поддерживают ритм стиха? Может быть, «this is the way» качается и колеблется, а «this is how» лязгает, как мертвая клавиша на пианино?
— Это всего лишь одно слово… ну, два…
— Но в поэзии каждое слово важно, не так ли? И даже в свободной форме, особенно в свободной форме, ритм должен всегда присутствовать. Как биение сердца. Твоя версия — поэзия. Версия Эмили — это проза. Предлагала ли она тебе помощь в работе, Барбара?
— Наверное, в каком-то смысле. Она сказала, кажется, что если я не получу от вас ответа, то могу рассматривать ее как заинтересованную сторону.
— Да. Это Эмили, какой я ее знаю. Эмили во всей красе. У нее есть управленческие навыки. Она начнет с предложений, и в конечном итоге твои стихи станут ее стихами. В лучшем случае это будут совместные творения. Сейчас, выйдя на полупенсию, она хорошо справляется со своими обязанностями, просматривая образцы письменных работ для писательской мастерской, но как учитель или наставник она похожа на инструктора по вождению, который всегда в итоге перехватывает руль у ученика. Она не может этого избежать.
Барбара кусает губу, раздумывая, и решает рискнуть и пойти дальше.
— Вы не любите ее?
Настала очередь задуматься старой поэтессе. Наконец, она говорит:
— Мы — коллеги.
«Это не ответ», — думает Барбара. — «А может, именно он».
— Когда много лет назад я преподавала поэзию в колледже Белл, наши кабинеты соседствовали на факультете английского, и когда она оставляла свою дверь открытой, я иногда подслушивала ее студенческие конференции. Она никогда не повышала голос, но часто было… своеобразное давление. Большинство взрослых могут противостоять этому, но студенты, особенно те, которые стремятся угодить, — совсем другое дело. Тебе она понравилась?
— Показалась нормальной. Готовой поговорить с ребенком, который, по сути, нежданно явился. — Но Барбара думает о чае и о том, насколько он был отвратительным.
— Ах. А ты познакомилась с ее мужем, второй половиной их легендарной любовной пары?
— Мельком. Он мыл свою машину. Мы толком не поговорили.
— Этот человек сошел с ума, — говорит Оливия. В ее голосе нет ни злости, ни смеха. Это просто категоричное заявление вроде «небо сегодня облачное». — Можешь мне не верить; перед выходом на пенсию он был известен на факультете естественных наук как Сумасшедший Родди, Безумный Диетолог. В течение нескольких лет, прежде чем он окончательно ушел в отставку — хотя, возможно, у него всё еще есть право работать в лаборатории, я не уверена насчет этого, — он проводил восьминедельный семинар под названием «Мясо — это жизнь». Это всегда напоминало мне о Ренфилде из «Дракулы». Ты читала? Нет? Ренфилд — лучший персонаж. Он заперт в сумасшедшем доме, ест мух и постоянно повторяет «кровь — это жизнь».
— Нахера я столько болтаю.
Челюсть у Барбары отвисает.
— Не шокируйся, Барбара. Нельзя хорошо писать, не владея ненормативной лексикой и не умея смотреть на грязь. Иногда возвеличивать грязь. Я говорю всё это не из-за зависти, не из собственнического инстинкта, но тебе лучше держаться подальше от профессоров Харрис. Особенно от нее. — Она смотрит на Барбару. — Теперь, если считаешь меня завистливой старухой, клевещущей на бывшего коллегу, пожалуйста, так и скажи.
Барбара говорит:
— Я знаю лишь то, что ее чай ужасен.
Оливия улыбается.