- Запутала, замутила троих и тебя - четвертого.
Конь-то, поди, с копыт сбился. Куда занесло!
- Полотенцем ты, как светлой душой, позвала.
Ночным льдом отлили ее глаза - на миг просинились.
- Гляжу, мужик у колодца купается. Обычаем позвала. Или все серчаешь?
- Вот так. Идет к тебе. Чем грозить-то.
- Мое это, личное, как чулок на ножке: хочу сниму, хочу нет.
- Плачешь, а свое жнешь.
Стройков встал, перекинул через плечо шинель. Серафима неподвижно сидела, освеченная зеленью гераней.
- Спасибо за чай,., И солнышко тебя не грело, говоришь.
- Вдумчиво слушал.
- А как же. Прорубь ты холодная, прости, или очень распалилась с чего-то. Солнце горячо, а своя печка жарче. Тараканы-то не шуршат? Жаркую тьму они любят.
- Куда же ты?
- К адвокату напротив. По Митькиному делу просили.
- Любовью - любят, любовью - губят. Все тут и дело.
- Говорит, Астафия-то он убил.
Серафима, пошатнувшись, села на кровать, расцепила ворот кофты.
- Замучили! Сил моих нет.
- Что, опять? - подхватился Стройков.- Да я пулей!
Стуча каблуками сапог по мостовой, перебежал улицу, Скрылся за воротами двора, отдышался.
"От бомб так не бегал. Сил у нее нету",- он выглянул из калитки и снова скрылся. Сел у теплой стены на скамейку под сиренью.
Не ждал уж конца в изнурительной ловле: тянуло одно, а другое запутывалось, и самого водило над краем;
воскресало близкое в ночах и пожарах, куда провалом сдвинулась сторонка его с любимым лозовым кустиком:
эх, посидеть бы когда-нибудь с удочкой! И рядом тот кустик, да не приляжешь под тминный бочок, пока не заглушишь своими руками сверкучее жало в изгорелой, паркой от дыма дернине, сужденной и ему на сорванных бешенством ада окопных полях.
"С змеи кожа сползает, а змея остается,- подумал он, встряхнулся от дремоты.- А милка неспроста здесь".
Стройков снова позвонил в квартиру Южинских.
Дверь приоткрылась-натянулась поперек тяжелая цепь.
- Кто? - спросил с той стороны голос.
- Николай Ильич?
- Что угодно?
- Простите. А голову можно просунуть под эту зацепу? Не прищемите?
- Кто вы такой?
Строчков вытащил из кармана гимнастерки документы в завертке из клеенки. Сверху полс/лил записку. Подал в щель. Рука взяла и скрылась. Зашелестел:; л;:сткн.
"Николай Ильич!
Человек по делу к тебе. Он расскажет.
Крепко жму твою руку.
Привет Ире и дочке твое;!.
Дементии Елагин".
Николай Ильич прочитал записку и развернул документы.
Стройков разглядывал цепь, СЛОЕНО из подксз крученную: "С церковных ворот, что ли, отбил?"
Цепь натянулась. Показалось лгпю. Глпза поглядели внимательно.
- Участковый?
- Он самый.
Николай Ильич впустил его п отошел к вешалке, где на крючке, с края, висела трость с рогатым набалдашником.
Стройков старательно вытер ноги о джутовый мшистып половичок. Дал время присмотреться хозяину, которого и сам мельком оглядывал. В летах с виду, серединка самая - крепок, плечи крупом конским. Голова повязана влажным полотенцем. Халат длинный, до пят, стянут махровым кушаком. На ногах вроде бы лапти, только крашеные, свекольного цвета.
- Стройков? - спросил Николай Ильич, словно подтверждепия потребовал.
- Так точно!
- Дементия Федоровича видели?
- Да. На фронте.
- Командир?
- Дали полк.
- Свое докажет.
Лучи оранжевой пыльцой озаряли комнаты, и казалось, двери раскрыты в пожар.
Стройков постоял в коридорчике, как раз напротив окна через улицу, уменьшенного расстоянием, затенен"ое, виднелось отсюда. Уловил он движение, как под темной водой что-то бросилось в испуге.
"Повело",- отметил Стройков.
Он сел на табуретку в углу прихожей.
- Христа ради, перепрягусь,- со вздохом снял сайог. Вытер пот со лба.Ох, гулять не пускают,- снял и второй. Посмотрел на ноги. Зашевелились, распрянулись разопревшие пальцы. "А еще топать. Лучше все же, чем по мерке лежать. Сейчас бы Глафира тазик с водицей поднесла. Что это я, не в своей хате расселся".
- А ну-ка в баньку! - скомандовал Николай Ильич п распахнул дверь ванной, блеснувшей зеркалом и кафелем.
Пока Стройков парился в горячей воде, Николай Ильич на кухне, за перегородкой, где у стрельчатого окна столик стоял да кресла в белых чехлах, графинчик поставил и ветчины нарезал. Прислушался. В ванной было тихо. Приоткрыв дверь, заглянул. Стройков, опустив голову на грудь, спал в воде. Ошеломила мощь его ног, перевитых жилами, как ремнями, с литыми мускулами нкр; природа создавала пахаря, словно уж и ведала, что пойдет он за плугом хозяином бескрайних равнин. Шелестело его дыхание, и вода поднималась и опускалась на груди.
"Крестьянин. Поспи перед полем своим",- Николай Ильич тихо отошел. Поднял с пола сапог, повернул вверх подошвой. Под уступом каблука глина затвердевшая. Николай Ильич с силой надавил пальцами сбоку и осторожно на ладонь положил слепок. Поднес к свету.
Какой-то деревянистый стебелек всох. Подержал слепок под крапом в слабой струе. Показался цветок.
"Вереск,-определил Николай Ильич.-Из тех краев".
Он палил в стакан воды и опустил корушку землицы смоленской. Засеребрилась в пузырьках, II вдруг заалела и порозовела еще живая крапинка цветка.
Стройков в ванной причесался перед зеркалом с флакончиками на полке. На никелированной трубе расплелась вьюнковыми чашечками косынка: "Дочкина".
В расстегнутой по всей воле гимнастерке, босой, Стройков сел к столу.
- Вот спасибо за баньку! - с неожиданной радостью посмотрел на Николая Ильича, Тот снял с головы полотенце.- ИЛЕ! хвораете?
Николай Ильич налил из графинчика в рюмки.
- Переживания. Вчера я из дома ушел. А когда вернулся, жена хлопнула дверью. Из-за дочери. Недоглядели. Уехала на войну. Хрупкая, слабая. Она и не доедет.
А уж под пулеметами, не представляю. Разве нельзя тут? Госпиталь, завод рядом. Надевай косынку и иди.
А то в вагон и на солому, с солдатами. Все на виду. Боже, боже! Как быть?
- Сколько же ей? - спросил Стройков.
Николай Ильич принес карточку. Стройков бережно взял латунную рамку, из которой девчонка глянула открыто и удивленно. Слегка припухлые губы, тонкая шея. Снова посмотрел в ее глаза. Она вдруг словно приблизилась к нему и еще больше удивилась, замерла.
"С тоски и карточка живой кажется",- подумал Стройков и сказал:
- В мать.
- Знаете мою жену?
- Заходил. Открывала. Вас дома не было.
Николай Ильич чокнулся со Стройковьш.
- Пейте и ешьте!
Стройков выше поднял рюмку.
- Не пью, но мысленно за вашу дочку. Вернется целая и невредимая.
Стройков поставил на стол невыпитую, вздохнул.
- Вы что же, в рот не берете? - с недоверием спросил Николай Ильич.
- Брал. Бывало, рука уставала. Ногам ничего, а вот рука подводила, в суставе стала болеть. Ну раз не по силам ей такая нагрузка, решил бросить.
- Весьма похвально.
- Конечно, война не женское дело,- продолжал беседу Стройков.- Но рвутся, отбоя нет. Не знают, с какой стороны винтовку заряжать, а на передовую. К ребятам на танки лезут.
- Так прямо на танки?
- Подадут руку-и завизжала от радости-полетела.
- Легкомыслие! По танкам из пушек бьют. На них смотреть страшно. Не я бог. За такие изобретения прямо на мостовой - голову топором.
- Не дано.
- Лучше ходить в лаптях, а вечером сидеть с лучиной. Еще вспомним об этом, как о прекрасном времени человечества.
- Машина помощница,- сказал Стро Не сравнить соху с трактором.
- Какая помощница? Жрет за сто человек. Надо самому работать. И откуда только берется зло? Вернее, для чего порождают его превратности судьбы? Я хочу быть добрым, но зол. Растили дочь, учили ее, холили.
Появляется петушок. Кукарекай, ходи вокруг курочки, если на то пошло. Но курочка бежит со двора. Разве побежала бы от хорошего петушка? Сынок Елагина.