Знаете его.
- Дементия Федоровича знаю. Сына - нет.
- Тут... Долго рассказывать. Вот я с вами сижу, разговариваю. Даже рад, что пришли. А с ним? Я для него какой-то осколок. Допустим, но куда же мне деваться? Да и не отступлю. Я заслужил пядь на своей земле. У меня свои мнения, свои взгляды на жизнь сообразно опыту. Имею я право на это? Надо считаться.
После сеанса в кино думают, что являются на свет пророки истины и правды, капризно отодвигают дома тарелэчку с пирожками. Он любит с изюмом, а с клюквой ему не нравятся. Я не обижал. А глазами так и косит.
Петушок задиристый. Напыженное воображение. Приди сейчас моя дочь и покажи на вас. Да, да - на вас. "Папа, я люблю его". Благословлю. Десять внуков на горбу понесу.
Стройков засмеялся.
- План какой!
- Под силу. Я на барже кули таскал, вон на Москвереке, и учился. А вы и в семьдесят будете таким. Пахарь и воин. Не отходя от плуга, одной рукой любого рыцаря в латах об землю шмякнете-душа из него вон!
- Вот бы Глафира моя послушала,- с некоторым удивлением произнес Стройков.
- Он перебрался через реку, раненный, под обстрелом, и вынес знамя. Это я слышал,- продолжал Николай Ильич.- Удача - не всегда плод личных качеств и длительного напряжения на пути к цели, но также стечение случайных обстоятельств. Но как бы там ни было, медаль заслужил. А дочь бежит. Оказывается, в какойто деревеньке осталась милая. Дело его. Но, как видите, чужое прикоснулось к нашей семье. В дочке проснулась баба, помешанная ревностью. Вот почти подошли к мотивам, из-за которых вы и приехали... Вы ешьте. Ведь с дороги.
- Благодарю. Нас тут никто не услышит?-спросил Стройков.
- Кому нужно? А впрочем,-Николай Ильич поднялся, закрьзл дверь 1;а цепь.- Я, признаться, сперва испугался.
- И я. Бежать хотел. Такая цепь грохнула, как в тюрьме.
- От тюрьмы не убежишь.
- А в песнях вот бегают. Цепь-то вроде как историческая.
- На белокаменных раскопках подобрал. Сам и приделал. Мастера ковали. За искусство цепу набасляли.
Всему рост от ума и умения. Без этой вершипкп не будет елочки-раскосматится. Повесил: спокойнее. В суде работаю. Одного обрадуешь, а другой - предстал.
Чем мельче дело, тем злее взгляды встречают и провожают. Но не опасны. Матерые есть. Думаешь, его и в живых давно пет, а он явился. Сядет под окно и селедку жрет, разговаривает: "Сейчас я об твои волосики ручки вытру". Вот и поспи без цепи н решеток. По грядке у окна вижу, бывают следы. Но как же служить закону, если бояться?.. Так вы из-под Смоленска? Говорят, все сгорело?
- Прах!
- Были там?
- Не был, а видел. Зной, пожары. Воздух-то какой?
Раскалило. Не дыхнешь. Марево. Среди бела дня разбу"
дили меня - придремнул. Вскочил. Глазам не поверил.
Прямо над елками, в отдалении, будто бы черная долина н холмы смеркается и яснит. Развалины, дым. Гляжу, гляжу, мостовая под горку и речка кровяная. Не пойму никак. Тут сказал кто-то, нс то стукнуло вдруг:
Смоленск! Мираж, значит. Медленно так за елки и ушло, сквозь куда-то. А держится еще в отблеске, как бы храм.
Рваный, опозоренный под крестом, и будто качнуло над всем светом сюда, в нашу сторону - крест мечом подает.
Николай Ильич потрясение глядел на Стройкова.
- Как... как?.. "Крест мечом подает"? Вон вы, молодой, а в голове есть. Это что ж, явление?
- Да храм и был. Дрались впритык. А немцы по нему определяли, куда бомбы бросать. Ориентир. Потомуто и уцелел.
- Собор Успения. Воздвигнут в память о героической обороне города в начале семнадцатого века. Смоляне бились с войском короля Сигизмунда. С лучшим в то время войском в Европе. Смоленское "сидение" - пли осада, длилась двадцать месяцев. Когда враги наконец ворвались, последние защитники укрылись в церкви. Бросили факел в пороховой погреб и погибли все:
копны, женщины, старики, дети. Их было три тысячи.
Предпочли смерть поруганию и плену. Вот что говорится в "летописи: "От страшного взрыва, грома и треска неприятель оцепенел, забыв на время свою победу и с ужасом, видя весь город в огне, в который жители бросали все, что имели, драгоценности, и сами с женами бросались, чтобы оставить неприятелю только пепел"... На том месте и воздвигнут собор. Словно взрыв в резких сверкающих лучах вознесся высоко, и кресты под небом, как вершина величия духа народа. Этому собору цены нет.
Сокровище! Что-то хотели сказать?
- Слушаю. А перебивать отец отучил.
- Каким же образом?
- Как-то встрял в разговор за столом. Ложку отец облизал да... Звезды у меня из глаз.
- Вот, вот. Учили уму, нс баловали. Ешь! - Николай Ильич пододвинул гостю тарелочку с ветчиной.- Мы много говорили о войне, на случай готовили наше сознание к принятию столь ужасной трагедии. Но я никогда не думал не верил всерьез, что война станет действительностью. Немцы хотят закончить ее к осени взятием Москвы.
- Пугают,- сказал Стройков.
- Зачем же утешение? Разумнее спросить у судьбы, что будет с нами? Что будет? - повторил Николай Ильич', усиливая чувство отчаяния неизвестностью.- Говорю о всех и о себе, о своей семье, о том, что мне дорого духом привычного и родного. Что будет? Голодное скитание, когда никто не сможет дать даже корку хлеба, мор и смерть в канавах? Конец народа? Из такого осознания является бесстрашная идея спасения. Не падение, а вознесение-необъяснимая черта, которая как бы загорается над тьмою и поражает вот уже тысячу лет.
- Нераскрытое преступление рождает множество догадок, слухов и подозрений. Я сказал бы, идет стихийный судебный процесс, в котором, помимо молвы, неизбежно и наказание, как кара судьбы,- говорил Николай Ильич.- Война - также стихийный судебный процесс, где свои приговоры и казни, доказательства правды и лжи, страдания и слезы неповинных, молящих о возмездии. Суд всечеловеческого смятения, следующего из нераскрытого преступления в мировой истории.
- Какое же преступление? - спросил Стройков.
- А вы знаете, что за преступление в вашей местной истории? Можете вы мне сказать?
- Докопаемся,- ответил Стройков.
- А дадут ли вам слишком-то докопаться? Ковыряйте, да глядите, чтоб самого... Вы, я скажу, чуть ли не взяли все дело Дементия Федоровича.
- Мое дело Митька Жигарев.
- Стоит только начать, как явится и окольное. И в то же время нельзя оставить. В природе нет ничего, что давалось бы без борьбы. Там, где ее нет, там идет распад мертвого.
- Значит, благо и война? Тоже борьба.
- Я не говорю, что борьба благо. Я говорю, что без нее жизнь не состоится. А теперь про злополучный хуторской топор,-от рассуждений перешел к делу Николай Ильич.- Признание в убийстве не дает права для обвинения до того, пока не будут представлены доказательства и неопровержимые улики в совершенном преступлении. Далее дело суда разобраться в достоверности фактов, свидетельств, а также и мотивов, толкнувших па преступление. Сколько их от струн и ладов одной лишь души! Любовь, тоска, взгляд женский. Где самая суть? Из чего созрел плод кровавый? Тысячи корешков, и каждый корешок растворил частицу самой сути. Как случилось, почему? Винят среду, семью, друзей. А казалось бы требовалось самое малое: уважать закон.
Я всегда это повторяю. Уважай закон. Спокойно общество, и спокоен каждый из нас. Так надо жить. Что еще?
Не надо делать того, что пе надо делать. Просто. Но заседают суды и произносятся приговоры. А на свободе, между законом и беззаконием, действует безбоязненно негодяй, клеветник, рядом живущий изверг-разоритель жизни и мучитель. Доведенный до отчаяния и помрачения своего страдалец берет топор. Кто виноват? Взявший топор и убивший или тот, кто сам породил наказание?
Но закон-то нарушен. Нельзя. Что будет, если каждый начнет судить топором?
Посидели молча.
- Есть какие-нибудь факты, подтверждающие его признание? - спросил Николай Ильич.