Подул холодный ветерок, и Холод поднял воротник кожанки, оглянувшись по сторонам. Жутко попахивало депрессией со всеми признаками суицида. На горы мусора с криком со всех сторон слетались вороны. В национальном театре рядом с афишей какого-то балета висел плакат американского фильма. Серые и унылые дома, среди которых выделялся только дом правительства, над которым кружил вертолет. Все заборы и стены были чем-то исписаны или заклеены плакатами. Вперемешку висела реклама магазинов и некрологи умерших. Над светофором висело сгнившая от солнца и проливных дождей баннер-растяжка, сообщающая о каком-то важном для косоваров мероприятии. На стенах домов висели памятные таблички с именами погибших пацанов, сражавшихся за независимость Косово. Рядом с каждым окном торчали кондиционеры и спутниковые тарелки. Казалось, косовары даже зимой только и делают, что потеют и смотрят телевизор.
Они прошли мимо отделения какого-то немецкого банка, вход в который больше напоминал московское метро с эскалатором, ведущим вниз. Стали появляться сербские клены, кроны которых были закованы в металлические решетки, видимо для того, чтобы они не разрастались в разные стороны. Лева рассмеялся, и они остановились на светофоре, который зажег свой красный глаз с надписью, призывающей бойкотировать сербские продукты. Пройдя еще немного вперед мимо многочисленных забегаловок и фастфудов, друзья оказались на центральном пешеходном «Арбате» Приштины, каждый свободный метр которого был забит продавцами, выложившими свой товар прямо на земле. Продавали все – сигареты, телефоны, тапочки, часы, и даже овощи с фруктами. С крыши одного из отелей за бойкой торговлей наблюдала миниатюрная Статуя Свободы.
Друзья прошли мимо палатки с попкорном, где продавали и попкорн, и обычную вареную кукурузу. Туалетов на пешеходной улице не было, поэтому какой-то бойкий косовар присел прямо тут же, за переполненными мусорными баками, и прямо оттуда жестом просил у прохожих прикурить. Из-за невысоких домов высовывались вывески американских школ. В открывшего от удивления рот Левчика врезался какой-то поддатый местный, распевающий что-то очень веселое. Холод закусил губу и повернулся к Владлену…
– Вот они, братья мусульмане с американскими привычками, – пояснил тот, – ни намазов, ни хиджабов. Зато пойло на каждом шагу, – он кивнул в сторону очень странного кафе, расположенного сразу по обе стороны улицы, гудящей машинами.
На одном «берегу» стояли столики для местных любителей выпить, а на другом была кухня, и официанты, словно паромы, соединяющие берега, сновали туда-сюда с подносами, уворачиваясь от машин.
Прошли одноэтажный, больше похожий на сарай, главный железнодорожный вокзал страны. Владлен посмотрел на удивленных Леву и Холода и пояснил:
– Косовары поезда не очень любят. Они на них только в Македонию ездят. И то редко. Западло это у них считается.
Пройдя вокзальную площадь, они оказались в самом центре Приштины с их национальной гордостью – огромными буквами «NEWBORN», поставленными в честь независимости страны. Холод посмотрел на двухметровые буквы и почесал подбородок. Три первых буквы были свалены то ли таксистами, то ли пьяными косоварами, а на фоне оставшихся трех фотографировались юные жители Косово в спортивных костюмах.
Немного поглазев на главную достопримечательность, московские туристы зашагали дальше. Пройдя мимо главного спортивного комплекса, превращенного в торговый центр, они уперлись в единственный сохранившийся в Приштине православный храм, обернутый забором из колючей проволоки.
– Спас Христа за решеткой, – поморщился Холод.
В это время в кармане Владлена зазвонил телефон. Он достал трубку, бросил в нее несколько слов и повернулся к Холоду с Левчиком:
– Все, мы пришли. Он сейчас подъедет.
С трудом они отыскали в грязном сквере, гордо называемом «Археологическим парком», целую скамейку, и уселись на нее. Холод откинулся на спинку и прикрыл глаза.