— Все! Начинаем. Сейчас найму мясоруба — и начинаем. Я знаю, как с ними разговаривать…
Он идет в угол мясницкой, где вокруг полнощеких и толстоплечих мясорубов столпились дядьки-наемщики, и через минуту уже ведет под руку какого-то морданя в белом переднике поверх ватника, что-то шепчет ему на ухо, подмигивая и хлопая себя ладонью по карману, под которым гудит протез. Потом они поворачиваются спинами к окошку, у которого толпится народ, горбятся так, будто прикуривают из одной ладони, и быстро расходятся.
Дядя Никон развязывает мешок и, довольный, заговорщицки подмигивает мне:
— Думают, ежели мужик — селянин, так им можно ботинки зашнуровывать. Мы тоже, брат, не из опилок сделаны… Хотел шесть, а я ему — пять!..
— За сколько наняли? — спрашивает у него какая-то тетенька в новенькой плюшевой кофте, из-под которой свисают длинные кисти платка. Ее хозяин, наш сосед по окошку, уже торгует, лихо выкрикивая:
— Ну, еще кому свеженького сальца да мясца на котлеты! Еще кому…
— За пять, — отвечает дядя с таким видом, что тут, мол, голубка, нужно быть пооборотистее, иначе надуют…
— А мы за три! — радуется тетенька. — Это он вас подковал!
Дядя выпрямляется над мешком и обиженно смотрит в равнодушную спину рубщика, который острит топор, потом оборачивается ко мне и нарочито бодро говорит:
— Ничего, зато мы его заставим рубить мясо так, как нам угодно!
— Ничего, ничего, — соглашаюсь быстро, отводя глаза, потому что мне страх как жаль его… Не двух рублей, а его самого.
Дядя Никон, должно быть, понял это по-своему и зашептал быстро-быстро:
— Да ты, Илюша, не стесняйсь. Я… чего, я понимаю: студент, без пяти минут учитель, можно сказать, а тут стой возле прилавка с мясом… А что поделаешь? Жизнь такая. У этого что-то купил, тому что-то продал, тому даром отдал… Так и выручают люди друг друга до самой смерти… Я бы тебя и не брал, да сам Знаешь, какой из меня грамотей в арифметике.
— Ничего, ничего, — твердо говорю ему. — Будем начинать.
Дядя перегибается через весы, открывает окошко, и пальцы у него заметно дрожат.
Первым у окошка появляется старательно припудренное личико с маленькими, кругло накрашенными губами, похожими на сургучную печать.
— У вас кабанчик или свинка?
— А разве не все равно? — удивляется дядя. — Свинина как свинина: молодая, свежая. Вчера закололи. А уж если хотите знать, то был кабанчик.
— Ну, старик твой сегодня наторгует… — смеется, обращаясь ко мне, рубщик. Затем кладет свой гильотиновый топор на колоду и с любезной улыбкой подходит к окошку.
— Вам, гражданочка, какой кусочек? Этот? Нет? Вот этот? Пож-жа-луйста. Два кило триста. — И через минуту уже подает дядьке деньги. — Вот как, хозяин, нужно. Вежливо!
Дядя резко сбивает шапку на бровь и чистосердечно, топом без вины виноватого восклицает:
— Да кто ж его знает, как оно тут у вас!..
Это сделало нам лучшую рекламу. Люди, толпившиеся у окошка, заулыбались, начали проталкиваться вперед, и тот, который оказался первым — это был широкоплечий парень во флотской фуражке, сшитой когда-то, видно, из бескозырки, — могучим басом, словно в бочку, прогудел:
— Мне, батя, вон тот кусок, сколько вытянет. Да смелее, смелее! Учитесь торговать, сказал когда-то один великий человек.
— Ну, еще кому на котлеты… — кисло гундосил сосед, хмуро поглядывая в нашу сторону — его покупатели перешли к нашему окошку. — Почти даром отдаю!..
Дядя клал мясо на весы осторожно, чтобы стрелка не раскачивалась, чуть не каждому давал с довеском, ласково приговаривая:
— Пожалуйста, пожалуйста. Сколько хотите, какого хотите. — И поворачивался ко мне: — Помножил?
На него смотрели почти влюбленно, а на меня, когда я подсчитывал, настороженно и подозрительно. Ловя эти взгляды, я тупел, в голове туманилось, потому подсчитывал приблизительно — лишь бы не больше… Меня раздражали руки, которые перещупывали мясо, по нескольку раз переворачивая каждый кусок с боку на бок, острые треугольные ногти, длинные накрашенные ресницы, приклеенные, наверное. Дядя, стараясь торговать «вежливо», переспрашивал: «Скоко?», «Ище?», «Хватить?» Но больше всего меня мучило это его — «Помножил?» Когда остались одни обрезки, к окошку подошли две старушки, у которых тряслись головы и руки, а глаза слезились. Они спросили у дяди:
— А хвостика или косточек не осталось, хозяин?
— Какая же еда из хвостика да косточек? — удивлялся дядя.
Старушки слепо посмотрели ему в грудь, пожевали губами и снова спросили:
— А требушинки нет?
От них несло водкой, табаком и ношеной одеждой.
Дядя за бесценок отдал им остатки мяса, сбил шапку на затылок и спрашивает меня:
— Что это за народ? У нас баба до последнего своего дня копается в земле, внуков нянчит, есть варит, а эти пьяные ходят да побираются… Черт его знает, как оно получается!..
Я молчал — устал от всего.
Дядя Никон свернул пустой мешок, подавил ладонью карман, чтобы деньги улеглись, потому что запихивал их туда, комкая, и сказал:
— Позаглядывай по магазинам, может, что путное купим, да пообедаем где-нибудь.
Сразу же возле мясницкой нас окружила толпа цыганок, растрепанных, с опавшими на плечи цветастыми шалями, в стоптанных туфлях на босу ногу.
— Давай погадаю, хозяин, добрый, хороший, — схватила одна из них дядю за руку. — Ты счастливый, богатый, наторговал за свинку, не поскупись на то, что правду скажу. Я не цыганка, я — сербиянка, вот те крест — ей-богу!..
Дядя высвободил руку и засунул ее в карман, где были деньги.
— Я и без тебя правду узнаю, как найду, — хохотнул он. — А ты и на руку глядишь, а брешешь, потому как я не свинку продал, а кабана.
Ко мне подошла молодая, красивая «сербиянка» и, улыбаясь огромными прекрасными глазами, сказала:
— Купи, красивый, платок своей невесте. Не платок — весна.
Она расстегнула жакетик и показала мне полуобнаженные груди, под которыми, туго перетянув тоненький стан, красовался черный платок в крупных ярко-красных и зеленых цветах.
— И вам не холодно? — спросил я, отводя глаза.
— Меня кровь греет… Купишь?
— Нет.
— Тогда скажи, пусть отец купит.
— Что тут у нее? — подошел дядя.
Цыганка прикрыла грудь, оставив на осмотр лишь платок.
— Краденый? — спросил дядя.
— Пойди ты теперь укради! — обожгла его злым взглядом цыганка и пошла прочь.
— Вот мошенники! — сокрушенно покачал головой дядя. — А гляди ты, угадала, что мы мясо продали!
— Еще бы не угадала, если мы только что из Мясницкой вышли и мешок вон весь в пятнах кровяных!
— А и то правда! — весело согласился дядя.
В магазинах он купил только инструмент: шершепку, рубанок, напильник, шпунт, ножовку, а потом бутылку лимонной водки — она покорила его своим цветом («Попробуем еще зеленой!»).
На улице дядя не пропустил ни одного автомата с газированной водой, осторожно, будто колеблясь, просовывал три копейки в щелку, держал некоторое время в ногтях, таких крепких, что ими шурупы в дерево можно было бы ввинчивать, затем быстро отдергивал руку и, склонив голову набок, ждал — нальет или не нальет? Я думал, что он просто забавляется. Но после четвертого или пятого захода дядько, уже не допив воды, сказал:
— Ты только подумай: хоть бы тебе один налил через верх, все не доливают! Эти автоматы тоже люди настраивают.
Мы зашли пообедать в первую попавшуюся столовую. Выбрали свободный стол, заставленный грязной посудой и залитый пивом, и устало уселись на стулья. Отдохнув немного, дядя развязал узелок с домашними харчами: свежей колбасой, мягкими, как вата, пирогами и тугими помидорами недавнего засола.
— Ты как хочешь, ешь это, а я себе чего-нибудь городского возьму.
Он вынул из кармана пухлую пачку денег и принялся пересчитывать их, разглаживая ладонью и складывая отдельными кучками: десятки к десяткам, трояки к троякам и т. д.