Анна, привыкшая к грубой физической работе, не знала, куда приложить руки, и Мадалена, научила ее резать камыши и тростник. Она брала ее с собой в устье реки, где были основные заросли ивы, и учила, как нужно обрезать молодые гибкие побеги. Правда, оберегая здоровье беременной, она не позволяла девушке самой делать эту нелегкую работу. Анне показали, как очищать ветки ивы от коры, чем она и занималась до тех пор, пока ее пальцы не начинали кровоточить. Она не отказывалась ни от какой работы, так как чувствовала себя счастливой с ними в Кермарии и была готова чем могла отплатить Мадалене за проявленное участие. Она научилась плести корзины и вентери на угрей, а также особые сетки для продажи раков по заказу рыбаков из Локмариакера. Она также сплела пару стульев из лозняка для себя и для Клары, которые они поставили в пустой горнице.
Живот все больше выпирал вперед. Ее тело стало бесформенным, прямо-таки отвратительным. Клара, как могла, ухаживала за ней. День святого Андрея был уже на носу, и малыш мог появиться на свет в любую минуту.
Анне теперь запретили работать, и поэтому она часто совершала прогулки на болота. Прокладывая себе путь по тропинке, она заметила, что ветер совсем утих. Анна подумала, что едва ли какую роженицу у них в Локмариакере оберегали в последние месяцы беременности так, как ее в Кермарии. Она тяготилась вынужденным бездельем. Даже знатная барышня, и та без дела сидеть не должна — в хозяйстве всегда найдется работа ей по силам — чинить белье, сшивать портьеры и тому подобное. К сожалению, Анна не была обучена шитью: мать в свое время научила ее лишь сметывать грубой ниткой куски домотканого холста, превращая их в простую рабочую одежду для нее самой и для ее отца.
Одежду для малыша пошили задолго до родов из тайком присланного матерью полотна, которое доставил в Кермарию опять-таки отец Иан.
Почву, обычно зыбкую, теперь прихватило морозцем, и ледяная корочка приятно хрустела под башмаками Анны. Ее дыхание поднималось в холодном воздухе облачком белого пара, словно дымок из коптильни, которую смастерил Джоэль в господском дворе. Вереница гусей пролетела неровным клином по осеннему небу, на горизонте клубились серые облака. Анна подумала, что может пойти снег. Но тучи были достаточно далеко, да и особого мороза не было, хотя ее кончики пальцев, высовывающиеся из шерстяных перевязей, намотанных ею себе на руки в виде перчаток, посинели. Пальцы на ногах превратились в ледышки, несмотря на то, что она напихивала вместо стельки солому, чтобы было хоть чуть потеплее.
Справа от тропинки показалась березовая рощица. Белые стволы выделялись на фоне темного ноябрьского леса, а тонкие черные веточки расчертили небо затейливой узорчатой сеткой, точно в беседке в саду знатной госпожи. Дойдя до самого высокого из деревьев, девушка свернула с дорожки. Вчера она поставила там ловушку на угрей. Мадалена сообщила ей, что поздняя осень было самое подходящее время для этого промысла, и угри теперь самые упитанные.
Присев на корточки на краешке болота — с таким раздутым животом она уже не могла наклониться вперед — Анна вытащила вентерь. Он был тяжелым, полным-полнехонек. Два… нет, три черных гладких извивающихся угря. Толстые, плотные — хватит и для Джоэля, и для его супруги, и для Клары, и для нее самой. Испекут на ужин. Что не доедят, то закоптит повар — копченый угорь прекрасно дополнит их рацион в холодные зимние дни, предстоящие впереди.
Крепко держа ловушку одной рукой — сегодня у нее слегка кружилась голова, — она решила, что отнесет пойманную рыбу прямо Джоэлю, и повернулась, чтобы идти назад. И в этот момент она услышала звук. Сперва еле заметный, скорее существовавший в ее воображении, чем наяву. Словно шелест ветра в ветвях берез, эолова арфа, нежно раздающаяся в холодном ноябрьском воздухе.
Затем он прозвучал снова, похожий теперь на легкое журчанье, подобное тому, с которым вода перекатывается через угловатые камушки на стремнине.
Анна осмотрелась. Впереди нее были заросли ольхи. Рядом с деревьями тянул свои ветви-пальцы к темным небесам куст крушины. Шелестели камыши, по чистой, гладкой, как шелк, воде проскользил, шлепая своими перепончатыми лапами, селезень. Анна вглядывалась в переплетение ольховых кустов, у корней которых лежала глубокая тень.