Хозяин замка круто повернулся и скрылся в дверях.
Наверху, на дозорной тропе, наемники Клор и Селье, которые уже узнали новости от Госвина и Фульберта, смотрели друг на друга в величайшем изумлении.
— Господь наш и ангелы Господни, я никогда не думал, что доживу до того дня, когда какая-то девчонка бросит нашему графу такой вызов, — сказал Клор в восхищении.
— Да уж. Как по-твоему, старик уморит ее голодом?
— Не думаю, чтобы до смерти, но, наверное, посадит на тюремный паек.
Улыбаясь, леди Петронилла прошла по двору под руку с мужем. Столкнувшись по дороге с сэром Жиллем, она отвела взгляд в сторону.
Кастелян, сдвинув брови, долго смотрел в спину удаляющейся женщине.
— Дура, — пробормотал он, обращаясь сам к себе, — и, мало того, дура бессердечная.
Он презирал саму мысль о том, что бывшая поселянка что-то могла значить в его жизни. Но почему же тогда кровь закипает в его жилах, едва она окажется поблизости, почему она не выходит у него из головы? Он превращается в безумца от одного ее взгляда. Несмотря ни на что, он все еще любит ее. Разве не ясно, что он будет ее любить до самого Судного Дня, и даже потом, горя в аду? Знает ли она об этом? Жилль терял голову, и сам себя за то ненавидел.
Чувства, которые вызывала в нем купеческая дочь Петронилла, были и сейчас так же сильны, как и в тот день, когда он впервые признался ей на обрывистом берегу реки Доммы. Жилль сам не мог разобраться в своих чувствах, прежних и новых. Единственное, чего он желал, это освободиться от такого прошлого. Память о тех днях заставляла его рыдать, как дитя.
Может быть, это уже ненависть, в которую переродилась его любовь? Вдалеке хлопнула дверь, и кастелян невольно вздрогнул. Сегодня Петронилла была просто обворожительна. Так же, как и в тот день, когда она объявила ему о предложении Луи жениться на ней — взволнованная и ликующая.
Сегодня ее лицо сияло торжеством, как и тогда. И если он хоть что-то понимал в женщинах, то причина этого была ему известна.
Глава восемнадцатая
После того как граф Этьен и его шумная челядь убрались со двора, Арлетта покинула свой пост у смотрового окна и спустилась вниз по винтовой лесенке, чтобы осмотреть свою темницу другими глазами. Одно дело — запереться в башне в порыве гнева, совсем другое — сидеть там до получения ответа на написанные ею письма.
Еще несколько минут назад, когда граф Этьен выманивал ее оттуда, она испытывала немалое искушение сразу сказать ему о письмах. Она не сделала этого, так как побоялась, что у графа еще достаточно времени послать парочку рыцарей вдогонку отцу Йоссе. Если бы они нагнали священника, то просто отобрали бы у него письма и привезли их графу. Этого нельзя допустить. Пока ей не будет достоверно известно, что письма попали по назначению, она будет хранить молчание.
Вчера граф назвал Арлетту наивной, и это отчасти соответствовало действительности, но все же она не была наивна настолько, чтобы не понимать, что граф, скорее всего, обойдется с ней в соответствии с законом и правом, если ей удастся привлечь на свою сторону церковь. Граф Этьен был человеком богобоязненным. Он не решится ссориться с церковью. Если считать, что она правильно помнила пункты своего брачного договора, то они, не слишком расходясь в формулировках с писаниями ученых клириков, оставались для Арлетты единственной надеждой. В этот невежественный век влияние церкви ощущалось во всех сферах общества, и граф, если только он хотел сохранить уважение своих сограждан, не мог просто так взять и плюнуть на каноны и предписания. Церковное законодательство в разделе о браке было незыблемо, как скала.
Граф Этьен рассчитывал, что она вскоре сдастся и уступит. Он думал, что сила ее воли не соответствует задаче, которую Арлетта возложила на себя. Арлетта же знала, что он жестоко ошибается. Она останется в этой башне, покуда граф не выполнит условия пресловутого контракта.
В первую ночь в я Тур Брюн Арлетта и Клеменсия тщательно осмотрели место своего заточения — хотя нельзя сказать, чтобы у них было много забот с этим делом. Башня была трехэтажной. Единственный выход на первом этаже вел на замковый двор. Первый этаж был самый темный — там имелось единственное выходящее во дворик окошечко. Мощеный пол был усыпан соломой и сеном, натрусившимися из растрепанных тюков. Каменные стены были серыми и мрачными, хотя и сухими. С одной стороны располагалось возвышение из деревянных чурбаков, поднятое над полом наподобие шляпки гриба. На этой платформе, недосягаемой для крыс, стояло с полдюжины мешков муки. Куча сломанных лопат и вил валялась в темном углу поодаль от входа. Кто-то из конюхов забыл здесь фонарь. При осмотре оказалось, что свечка сгорела до основания и не была заменена новой. Роговое окошечко фонаря было треснутым и запачканным.