Когда они добрались до крепости, были уже сумерки. Среди долины Везеры возвышалась большая белая скала. К ее основанию жались глинобитные домишки, а еще двумя ярусами выше, крыша к крыше, лепились хижины их соседей. Со стороны это выглядело как облепленное морскими желудями днище корабля.
— Мой Бог, Этьен, да тут у них целый город!
— Я знал об этом. Хотя с первого раза это впечатляет сильнее, чем я думал. Как же нам туда попасть?
Вопрос Этьена недолго оставался без ответа, так как при их приближении где-то над головами раздались надтреснутые звуки колокола, а когда кони достигли нижнего яруса, к ним приблизились два молодых человека.
— Можем оказаться вам полезными, господа? — вежливо вопросил один из них, тот, у которого не хватало переднего зуба. И он, и его товарищ держали в руках длинные прочные шесты.
— Скорее всего да. До нас дошло, что один… э… член герцогской семьи в данный момент находится здесь. Можно испросить у него аудиенцию?
— Вас ожидают, не так ли?
— Должны.
— Тогда, при условии, что вы доверите ваших лошадей Жану и отдадите нам на сохранение мечи, мы проведем вас куда надо.
Рядом с домами солдаты разбили целый палаточный городок; проводник провел Этьена и Жилля через него. Горели лагерные костры. На углях коптились черные от сажи трехногие кухонные горшки, и из них доносились острые запахи, щекочущие ноздри либо вызывающие отвращение. На самодельных вертелах жарилась дичь и, судя по размеру кусочков, большинство ее было выловлено в окрестных лесах. В прохладном вечернем воздухе раздавался хриплый мужской смех, временами сливающийся с бесстыдным женским хохотом. Должно быть, это были фламандцы — королевские наемники, давно привыкшие к службе на чужбине. О них ходила дурная слава. Этьен был просто счастлив, что их разместили не в его феоде.
Их провели по узенькой тропке, взбирающейся вверх со дна долины. Им было необходимо подняться на несколько уступов, причем при подъеме одной рукой они касались рукавами отвесной скалы, а другая рука висела над пропастью. Тропинка круто поднималась вверх, и с высоты казалось, что кухонные костры фламандцев превратились в далекие мерцающие звездочки, а непристойные звуки смолкли.
Граф, его кастелян и сопровождающие наконец добрались до тяжелой двери, по-видимому, десятилетиями подвергавшейся ударам непогоды. Их окликнули, дверь открылась, и, к своему великому удивлению оба путника увидели, что каменная тропа под ногами кончилась. Она продолжалась в нескольких ярдах дальше, уже под защитой скального навеса. Для них спустили сверху веревочный мостик. За обрывом была еще одна иссеченная ветрами деревянная дверь, а за нею — темный и длинный коридор. Наконец Жилль и Этьен оказались под широким навесом, расположенном где-то на полпути к вершине.
Навес был шириной в несколько дюжин ярдов — настолько широк, что на нем располагалось несколько глинобитных домиков. У каждого из них задней стеной служила отвесная скала. Между домиками извивалась тропинка, а долина Везеры лежала где-то глубоко внизу.
— Ну и ну! — воскликнул граф Этьен, когда их провели в горницу одного из этих домиков. Из мебели в комнатке находились только простой крестьянский неполированный стол и две лавки. Этьен присел на одну из них.
В комнату вошел мальчик, неся поднос с глиняным кувшином и четырьмя керамическими бокалами.
— Вина, господа? — учтиво спросил он.
— Благодарю.
Мальчик калил вина, передал Этьену и Жиллю кубки и вышел.
Прошло некоторое время, а потом в помещение вошел человек, ради которого они проделали весь этот путь. Он стаскивал с рук перчатки для верховой езды. Этьен поклонился.
Принц Генрих был человеком высоким и статным. Он расхаживал с важным видом, набойки на каблучках постукивали по каменным плитам пола. Его одежда была щегольской и выглядела очень дорого, хотя ниже пояса и была сильно забрызгана шлепками жидкой грязи. Элегантные сапоги по колено были тоже в грязи. Через одно плечо он носил короткий плащ римского покроя, скрепленный круглой золотой брошью размером с куриное яйцо. Принц подошел прямо к столу и взял кубок с вином.
— Примите извинения за опоздание. Я пытаюсь разнообразить мой рацион, а это нелегко. Согласен, Фавелл?
— Вполне.
Генрих Плантагенет отхлебнул вина, а затем осторожно проговорил: