— Готово! — торжествующе прошептала Клеменсия и передала хозяйке ее четки.
— Ч-ш-ш-ш, девицы! — покачала головой графиня Элеанор, с легким упреком. — Вот-вот начнется месса.
Арлетте стало не по себе. Ее аристократическая семья таяла на глазах. Вот дедушкина скамеечка опустела, а сегодня в часовне не было еще и отца…
Хотя Франсуа де Ронсье не был таким горячим приверженцем религии, как его вторая жена, он все-таки старался посещать службы в часовне по более-менее значимым праздникам.
— Где папа? — шепотом осведомилась Арлетта. — Он еще не вернулся? Отец Йоссе не начнет без него.
— У твоего отца важное дело в Ванне, дочь моя, и он посетит службу в тамошнем соборе. Отец Йоссе знает об этом.
Этим утром Арлетта обнаружила, что отец взял с собой в Ванн в качестве сопровождения не один отряд наемников, а оба. И отряд капитана Мале, и отряд капитана ле Брета отсутствовали. Что это за дело у ее отца в Ванне, для которого ему понадобилось столько народу сразу?
Вошел священник — призрачное белое пятно в облаках ладана. Арлетта наклонила головку и попыталась внимательно следить за ходом службы, как этого требовали церковные каноны.
После мессы Арлетта взяла с собой свой ларчик с апостолами и отнесла его наверх. Положила на стол. Мастер, вероятно, предполагал, что творение его рук будет служить людям реликварием, но подходящих мощей не нашлось, и его приспособили под ларчик для четок. Девичьи четки были сделаны из дешевых стеклянных бусин; когда они лежали в шкатулке, в ней оставалось еще столько места, что казалось, будто она пустая. Было бы лучшее использовать ее под безделушки. Позже, когда настанет время отходить ко сну, она возьмет ее с собой в опочивальню и поставит там у изголовья.
Глава седьмая
Через пару вечеров после Благовещения две подружки готовились ко сну. Было уже далеко за полночь, но они заболтались — у них было что обсудить.
Луи Фавелл, успешно завершивший переговоры насчет брачного контракта между Арлеттой и своим дядюшкой, отбывал вечером в Дордонь. Было обговорено, что Арлетта нанесет летом визит своему суженому, но само бракосочетание отложат до ее пятнадцатилетия.
Арлетта с радостью восприняла отсрочку. Она пока не могла разобраться в своих чувствах относительно этой помолвки, и боялась, что ее отошлют прочь из дома немедленно. К настоящему времени она вполне прониклась чувством своего долга перед родом де Ронсье — ей оказали честь, избрав в невесты, и она надеялась, что до лета сживется с мыслью о замужестве с графом Этьеном Фавеллом, который, как она узнала, был старше, чем ее отец.
Она сидела на самом краешке постели, а Клеменсия расчесывала ее длинные рыжие волосы двусторонним гребнем из слоновой кости. На столике стоял канделябр с несколькими гнездами для свечей, и время от времени то та, то другая свеча начинала мерцать.
— Я надеялась, что помолвка не состоится, — призналась Арлетта. — Я думала, что они никогда не поладят насчет условий контракта. Особенно когда сэр Луи настаивал на том, чтобы увезти с собой часть моего приданого прямо сейчас, называя это знаком доверия. Стоило посмотреть на лицо моего отца, когда зачитывался этот пункт чернового наброска.
Клеменсия кивнула.
— Да уж. Он покраснел, как индюк. Хотелось держаться от него подальше, не то… — девушка внезапно умолкла, ужасаясь тем словам, которые только что произнесла. Ведь она говорила вслух о графе Франсуа де Ронсье. — Прости меня, Арлетта. Я была непочтительна.
— Зато ты сказала чистую правду. О Клеменсия! Конечно, это мой долг перед семьей, ко, видит небо, я не знаю, хочу ли стать графиней Фавелл. Я не могу даже представить себе, что буду жить еще где-то, а не здесь, где жила всегда. Я принадлежу этому месту. Я люблю этот замок, и людей в нем, люблю плавать в реке, когда никто нас не видит, люблю кататься на коне по лесам… Одним словом, я очень не хочу расставаться со всем этим. Какова эта Аквитания, хотелось бы знать…
— В песнях менестрелей говорится, что она прекрасна. Ты скоро познакомишься с нею и полюбишь ее народ. Кроме того, и там есть леса, чтобы кататься верхом, и речка для купания…
— Я и сама это знаю, — Арлетта прервала речь подруги взмахом руки. — Но я не сживусь с ней. Я не буду частью ее, потому что родилась и выросла не там. Я не буду знать, в каком дупле любит гнездиться дятел, не буду знать, по какой лесной дорожке можно пустить в галоп моего пони Колокольчика без риска, что он споткнется о торчащий из земли загнутый корень дерева. О Клеменсия, может быть, я и зря говорю все это, но мне очень не хочется уезжать. Если бы только моего отца могло удовлетворить что-то другое…