— Мой господин?
— Закрой дверь.
— Слушаюсь, господин…
Варр повиновался без колебаний. В конюшне стало сумрачно, лишь золотистый сноп вечернего света вливаясь через полузакрытую дверь на противоположном конце длинного помещения, немного рассеивал тьму.
Слышалось только мерное посапывание лошадей да еще еле различимое шуршание соломы под их копытами.
Гвионн поднялся и шагнул вперед, все еще скрывая лицо под капюшоном.
— Кто вы? — испуганно отшатнулся Варр. — Мне передали, что вернулся господин граф…
Гвионн остановился перед лучником и откинул капюшон на затылок. Лицо его было суровым, в глазах сквозила ненависть.
— Всевышний, помоги мне! — воскликнул Варр. — Мастер Раймонд!
— Нет, Варр, — поправил его Гвионн, мягким, но угрожающим голосом; его рука сжимала рукоятку кинжала, выданного ему Веннером. — Ты, должно быть, ошибся. Меня зовут Гвионн Леклерк.
В одно мгновение в руке у Варра тоже оказался нож.
— Н-нет… господин Раймонд, умоляю вас… — Внезапно он судорожным движением выбросил перед собой руку с дрожащим в ней лезвием.
Гвионн Леклерк отскочил назад со стремительностью дикой кошки.
— Тс-с-с, Варр! Поосторожнее с железом! Ты всегда немножко торопился при встрече с неприятелем…
Лицо лучника посерело.
— Вы пришли мстить?
Гвионн не сказал «нет», но и не вытащил кинжал из ножен.
От напряжения рука Варра с зажатым в ней оружием побелела.
— Вы заманили меня сюда, чтобы убить?
— Да ну? — усмехнулся Леклерк. — Ты считаешь, что заслуживаешь честной смерти, предатель? Что, как написано в одной доброй старой книге, тебе воздастся око за око? Из-за тебя мой отец лежит в могиле, изменник! Ты прав, после этого твоя жизнь не стоит и ломаного гроша!
— М-мастер Раймонд, — начал запинаться Варр, — у меня и в мыслях не было предавать вашего отца! Как только я оставил службу в его поместье, удача изменила мне. У меня кончились деньги…
— И тогда ты пополз к де Ронсье в надежде, что он отвесит тебе тридцать сребренников за предательство?
— Несколько больше… то есть, нет… Я и в дурном сне увидеть не мог, что он решится на такое. Пожалуйста, мастер Раймонд, пожалейте меня…
Гвионн презрительно скривил губы.
— Ты, Варр, просто гадина ползучая. У тебя всегда было желтое чешуйчатое брюхо. Вот почему ты и стал лучником. У тебя не хватало мужества, чтобы сражаться лицом к лицу. — Гвионн наконец вынул кинжал из ножен и любовно посмотрел на сверкающее лезвие.
— Взгляни-ка, Варр… Сэр Ральф выдал мне новенький, хорошо заточенный клинок. Неплохой, хотя, конечно, и не такой хороший, как тот, что был у меня в Кермарии. Но для тебя сойдет.
Варр чуть не плакал.
— Смотри, как блестит. Красиво, правда? — продолжал Гвионн. — Но он еще не пробовал человеческой крови…
— Не надо, мастер Раймонд, не надо!
Гвионн Леклерк приблизился к негодяю, в его глазах загорелись недобрые зеленые огоньки.
Обри, вернувшись после обеда в конюшню, нашел лучника повешенным на потолочной балке.
Созвав людей на помощь, Обри влез на перевернутое ведерко, валявшееся под ногами самоубийцы, и перерезал уздечку. Труп грузно свалился на земляной пол. Кроме красной борозды на шее, следов насилия на теле не было.
Сэр Хамон, отец Обри, был только графским сенешалем, управляющим вотчиной в отсутствие держателя феода. В его обязанности, помимо прочего, входило разобраться в обстоятельствах загадочного происшествия.
Снаружи Гвионн Леклерк, прильнув к двери конюшни, внимательно прислушивался к тому, что говорилось внутри.
Встав на колени возле мертвеца, сэр Хамон провел ладонью по его редеющим седоватым волосам и пощупал уздечку.
— Так ты и нашел его?
— Да, папа.
— И ведро валялось под ногами?
— Да, папа. Под ногами, чуть-чуть сбоку.
— Как если бы он в агонии отпихнул его ногой?
— Да, папа. Он перекинул уздечку через балку и влез в петлю.
— Похоже на правду, — сдерживая раздражение, проговорил сенешаль. До сих пор в отсутствие графа не случалось ничего из ряда вон выходящего, и он боялся, что это дурацкое самоубийство разгневает его господина. Если только графу не понравится, как управлялся замок без него, он приплетет и это лыко в строку. Сэр Хамон уже давно подозревал, что молодой граф не так высоко ценит его, как покойный дед Арлетты, видимо, считая, что сенешалю пора и на покой.
— Пусть у меня и седина завелась на висках, Обри, — сказал де Хамон, потрепав сына по голове, — мой разум ясен, как никогда. Конечно, это самоубийство. Кому могла быть выгодна смерть бедолаги? Жаль только, что он выбрал твою конюшню, сынок, чтобы переселиться в ад.