Черчилль сидел в кресле у огня, развалившись, со стаканом виски в одной руке и погасшей сигарой в другой. Он выглядел уставшим, но довольным — как человек, который только что произнес самое важное слово в своей жизни.
Напротив, в таком же кресле, сидел Гарри Трумэн, член Сената, уроженец Миссури, который еще утром представлял гостя публике. Теперь Трумэн снял пиджак, расстегнул воротник рубашки, ослабил узел галстука и внимательно слушал.
— Вы видели их лица, Гарри? — спросил отставной премьер-министр, глядя на огонь. — Когда я говорил о «железном занавесе»… Они не знали этого термина. Он никому и в голову не приходил, но все эти люди почувствовали правдивость моих слов.
— Они почувствовали страх, — ответил сенатор от штата Миссури. — И это то, чего вы добивались?
— Я хотел, чтобы они поняли, — сказал Черчилль, — что страх — это не самоцель. Главное — бдительность. Вы знаете, как русские относятся к силе? Я узнал это за время общения с ними. Они уважают только силу. И ничего больше.
Трумэн помолчал, глядя на огонь.
— Сталин будет в ярости, — сказал он.
— Конечно, будет, — усмехнулся бывший глава британского правительства. — Я рассчитываю на это. Если Сталин промолчит, значит, мои слова не достигли цели, но он не промолчит. Он ответит, и мир увидит, кто он есть на самом деле.
— А если он ответит войной?
— Сталин не ответит войной, — уверенно сказал Черчилль. — Он слишком умен для этого. Нет, советский лидер будет действовать через сателлитов, через коммунистические партии, через подрывные группы. Поэтому мы должны действовать сейчас, пока он еще не закрепился в Европе. Мы должны показать Сталину, что мы готовы противостоять его экспансии.
Трумэн подошел к камину, взял кочергу и поправил полено.
— Вы говорите о союзе англоговорящих народов, — сказал он. — Это не всем понравится. Люди устали от войны, они хотят мира. Если я выступлю в Сенате и скажу, что мы должны готовиться к новой войне, меня не поддержат.
— Тогда скажите им, что мы должны готовиться к миру, — ответил отставной премьер-министр. — К такому миру, который не будет зависеть от капризов тиранов. Скажите им, что мы должны быть сильными, чтобы быть свободными.
Член Сената США кивнул, возвращаясь в кресло.
— Вы знаете, сэр Уинстон, когда вы говорили о «железном занавесе», я подумал, что это не метафора. Это реальность. Эти страны — Польша, Чехословакия, Венгрия, Румыния — они больше не свободны. Они под контролем Москвы.
— И это только начало, — сказал Черчилль. — Сталин не остановится на Восточной Европе. Он будет двигаться дальше — в Грецию, в Турцию, на Ближний Восток. И если мы не остановим Сталина сейчас, дальше остановить его будет невозможно.
— Я понимаю, — сказал сенатор. — И все-таки следует действовать осторожно. Если слишком громко заявлять о борьбе с Советами, этим можно расколоть страну. Есть те, кто считает, что мы должны сотрудничать со Сталиным.
— Сотрудничать? — Бывший глава британского правительства хмыкнул. — Мы сотрудничали с ним в сорок первом, а вы, американцы, помогали еще с сорокового. И что из этого вышло? Они взяли все, что могли, и еще больше. Сталин ни с кем не сотрудничает — он берет все, что плохо лежит.
Трумэн усмехнулся.
— Вы всегда так категоричны, сэр Уинстон.
— Я реалист, — ответил Черчилль. — И видел слишком много, чтобы верить в добрые намерения коммунистов.
Они замолчали. В камине прогорали дрова. За окнами все так же мела метель.
— Я подумаю над тем, что вы сказали, — сказал наконец член Сената, — но если мы решим действовать, мы должны быть осторожны. Мы не можем позволить себе ошибок.
— Ошибок не будет, — ответил Черчилль. — Если мы будем действовать сообща.
Он поднялся, протянул руку.
— Я уезжаю завтра утром. А вы, мой друг, подумайте над моими словами…
Гарри Трумэн пожал его руку.
— Спасибо, сэр Уинстон. Я сделаю все возможное, чтобы сказанное вами не пропало даром.
Отставной премьер-министр кивнул и вышел, оставив собеседника наедине со своими мыслями. Член Сената США некоторое время сидел неподвижно, глядя на пламя, думая о том, что только президент может позволить себе действовать в указанном гостем направлении.
Москва, внутренняя тюрьма НКГБ на Лубянке, допросная № 4. 20 января 1942 года.
В камере было холодно. Следователь по особо важным делам, полковник госбезопасности Семенов, сидел за столом, не торопливо раскуривая папиросу. Напротив него, на жестком табурете, ерзал бывший рейхсминистр пропаганды Йозеф Геббельс.