Дюкло посмотрел на Тореза, потом снова на меня.
— Этого будет сложно достичь, товарищ маршал, — сказал он. — Нелегко сохранять единство, когда у каждой партии свои интересы.
— У коммунистов, товарищ Дюкло, могут быть только одни интересы, — сказал я. — А именно — интересы рабочего класса и трудового крестьянства.
Француз выслушал перевод моих слов, кивнул и сел на свое место. Тольятти задумчиво постучал пальцами по столу. Сиантос одобрительно покачал головой. Пик посмотрел на меня и едва заметно кивнул.
— Еще вопросы? — спросил он.
Вопросов больше не было. Мы приняли решение о создании КОЕ и выбрали рабочую группу для подготовки съезда коммунистов и социалистов европейского континента. Совещание закончилось. Я подошел к французу, который собирал свои бумаги.
— Вы задали хороший вопрос, товарищ Дюкло, — сказал я.
— Я должен был его задать, — пробурчал он.
— Это понятно, но вы должны помнить, что любые разногласия между прогрессивно мыслящими людьми играют на руку нашим врагам.
Он посмотрел на меня и в глазах его мелькнула тревога.
— Вы считаете, что мой вопрос был провокационным? — спросил он.
— Нет, но впредь рекомендую сосредоточиться не на том, что нас разъединяет, а на том, что превращает всех коммунистов в единый кулак, — ответил я.
Он кивнул и поспешил выйти вслед за своим патроном. Глядя ему вслед, я думал о том, что не так-то просто будет сформировать «Комитет Освобождения Европы». Слишком долго эти люди боролись в подполье, разучились доверять, всюду ищут подвох.
Берлин. 26 февраля 1942 года.
Штольц обернулся. Перед ним стоял невысокий, коренастый мужчина в поношенном пальто, явно с чужого плеча. Оно не скрывало его военной выправки. На вид ему было лет сорок, на висках поблескивала проседь.
— Простите, у вас пфеннига не найдется? — повторил он на скверном немецком.
— А я у вас хотел спросить, — ответил обер-лейтенант.
Бочкин, если это был он, сел на скамейку рядом, чуть поодаль, чтобы со стороны казалось, что они просто случайные соседи. Вернее, чтобы такое впечатление сложилось у обычных прохожих, а вот соглядатаи Вольфа должны были, наоборот, присмотреться.
— Погода сегодня паршивая, — сказал сосед Штольца, глядя на пустой фонтан. — Весна запаздывает.
— Надеюсь, скоро потеплеет, — ответил оперативник штази.
Они помолчали. Штольц достал пачку сигарет, закурил. Бочкин продолжал рассеянно смотреть по сторонам. По его поведению было видно, что он не профессиональный разведчик, и как раз это и работало на создание образа втянутого в игру спецслужб профана.
— Говорят, завтра в зоопарк привезут слона, — сказал он, не поворачивая головы.
— Хотел бы посмотреть на него, но не будет времени, — ответил обер-лейтенант.
И незаметно переложил конверт в карман пальто Бочкина. Тот никак на это не отреагировал, только слегка кивнул, продолжая смотреть на фонтан. Штольц докурил, поднялся, одернул пальто и не торопясь пошел к выходу из сквера.
Его «случайный собеседник» остался сидеть. Через минуту он тоже поднялся и пошел в другую сторону. Кроме них, в сквере по-прежнему никого не было. И если их действительно пасли, то на расстоянии, через мощную оптику.
Через час обер-лейтенант уже был в своей комнате в гостинице и попросил портье отправить в Мюнхен телеграмму: «Тете Кларе стало хуже. Опасаюсь за ее жизнь. Ганс», что означало: «Контакт состоялся. Деньги приняты. Жду дальнейших указаний».
Берлин, штаб ОКС РККА в Германии, кабинет маршала. 27 февраля 1942 года.
На следующий день, я сел за стол в своем кабинете, взял чистый лист бумаги. Трофимов принес чай, я отхлебнул, отставил стакан в сторону. За дверью гудел штаб, но здесь было тихо. Я взял свое золотое «вечное перо», подарок сослуживцев, и начал писать.