— Я слышал о них, — ответил Кейтель, — но не имел к этому прямого отношения. В мои обязанности входила организация военных операций.
— Вы знали о том, что происходило в лагерях? — повторил Семенов.
— Я не хочу отвечать на этот вопрос, — сказал Кейтель.
— Вы знали, что уничтожались мирные жители? — продолжал настаивать полковник госбезопасности.
— Я не знал.
— Вы лжете, — сказал Семенов. — Существуют документы, подтверждающие, что вы были осведомлены о массовых казнях. — Он взял еще один лист. — Вот протокол совещания от 25 июля 1941 года. Вы присутствовали на нем. Обсуждался вопрос о казни заложников. Ваша подпись присутствует.
Бывший генерал-фельдмаршал опять промолчал. Следователь перешел к делу, задавая конкретные вопросы, связанные как раз с планированием операций и ролью начальника штаба Верховного командования в их проведении.
Кейтель отвечал скупо, иногда уклончиво, но вынужден был признать, что подписывал приказы о расстреле заложников и уничтожении военнопленных, когда не было возможности их содержать.
— Я не хочу оправдываться, — твердил Кейтель, — но солдат обязан выполнять приказы вышестоящих.
— Преступные приказы, — стоял на своем Семенов.
Бывший генерал-фельдмаршал совсем пал духом. Он чувствовал, что выкрутиться ему не удастся при всем старании. Этим русским неведомы правила, принятые в цивилизованном обществе. Они будут твердить свои заклинания, а потом повесят, как бродягу.
Тироль, Австрия, окрестности города Лаутербах. 14 января 1942 года.
Дорога петляла среди заснеженных гор. Машина шла медленно — колеса то и дело буксовали на обледенелых участках. Мы с Грибником сидели на заднем сиденье, глядя, как за окном проплывают верхушки сосен, покрытых снежными шапками.
Впереди, в двух грузовиках, ехала охрана — двадцать человек, автоматчики, саперы, специалисты по вскрытию хранилищ. Конечно, они могли бы справиться и без меня, но меня разбирало любопытство. Да и отвлечься надо было от дел, хоть немного.
— Борман указал точное место? — спросил я, не отрывая взгляда от гор.
— Да, — ответил Грибник, сверяясь с картой. — По его словам, вход в шахту находится в трех километрах от деревни, в ущелье, которое местные называют «Волчьей пастью». Там нацисты построили подземный склад. По документам, он числится как склад боеприпасов.
— А по факту?
— По факту — там золото, валюта, произведения искусства. Борман уверяет, что туда свозили ценности из музеев, частных коллекций, банковских хранилищ со всей Европы.
— Ну что ж, посмотрим, не обманул ли нас партайгеноссе.
— Вряд ли, — сказал Грибник. — Он надеется выторговать себе жизнь.
Машина остановилась у заснеженного леса. Дальше дороги не было. Мы вышли, подошли к краю обрыва, откуда открывался вид на небольшое ущелье. В бинокль был хорошо виден вход в штрек, запертый массивными железными воротами, полузанесенными снегом.
Саперы уже спустились вниз. Немцы могли не просто заминировать подходы, а устроить разные пакости. Через полчаса Грибник получил доклад от командира группы, что вход разминирован. Замок — сложный, но его вполне можно вскрыть.
Я дал добро. Замок вскрыли. Саперы проникли внутрь, чтобы снять растяжки и разные мины-ловушки, на которые фрицы были горазды. Так что прошло еще полчаса, пока командир саперов доложил, что проход расчищен.
— Спускаемся, — сказал я.
Мы пошли по узкой тропе, пробитой в снегу. Снизу ворота впечатляли еще больше, чем издалека. Похоже, это был штрек, который использовали для прокладывания транспортного тоннеля. Тяжелые створки были полуоткрыты. Внутри пахло сыростью и бетоном.
— Свет, — скомандовал Грибник.
Несколько прожекторов осветили длинный коридор, уходящий вглубь. Стены были бетонные, а пол ровным, похоже, заасфальтированным. Мы прошли метров пятьдесят, пока не уперлись в еще одну дверь, на этот раз с сейфовым кодовым замком.
— Борман показал, что код записан в его блокноте, — сказал Грибник.
— У вас есть этот блокнот?
— Да.
Через несколько минут замок щелкнул. Дверь медленно отворилась. Внутри было темно. Грибник включил фонарь и направил луч вперед. Я увидел первое, что бросилось в глаза — ряды деревянных ящиков, аккуратно расставленных вдоль стен.
На них, через трафарет, была аккуратно нанесена маркировка: «Reichsbank», «Museum», «Privatbesitz». Немцы оставались верны себе, все фиксировали и все планировали, ну кроме собственного поражения.
— Вскрывайте, — приказал я.
Саперы подошли к ближайшему ящику, сняли крышку. Внутри лежали слитки золота. Ровные, гладкие, с клеймом Рейхсбанка. Рядом был еще ящик, только широкий и плоский. В нем оказались картины, упакованные в плотную бумагу и холстину.