Теперь молодые офицеры не смогли сдержать обуревавшие их чувства. Загомонили восхищенно, переглядываясь и хлопая друг дружку по плечам, словно им уже предложили место в верхней ступени необыкновенной ракеты.
— Да, вы правы, ребята, — проницательно заметил главный конструктор, пристально всматриваясь в лица молодых офицеров. — Этим «живым существом» может стать и человек. Я не буду говорить вам, что это будет легко. Это будет не просто трудно, а смертельно опасно. И неизвестно, чем закончится, но если вы все выдержите, то станете первыми, кто увидит Землю сверху. И не из кабины самолета, а из самого космоса.
Георгий Береговой сидел в конце стола. Ему был 21 год, на его груди не было ни одной награды, а в военном билете стояла запись: «Окончил Ворошиловградскую военно-авиационную школу. Направлен в 23-й запасной авиаполк».
В отличие от своих товарищей, присутствующих здесь, войны он не нюхал, ему не довелось испытать, что это такое — боевой вылет, но в его глазах горело то, что Королев искал — готовность лететь, куда пошлют, несмотря на неизвестность.
— Теперь вы понимаете, зачем вас сюда пригласили, — сказал Королев, глядя только на него, — зачем прошли сложнейшую медицинскую комиссию, заполнили сотни анкет. С этого нашего разговора начнется нелегкая совместная работа, о которой нельзя будет рассказать никому, даже — женам или любимым девушкам. Понимаете, что это значит, ребята?
— Разрешите доложить, товарищ главный конструктор? — вскочил Береговой.
— Разрешаю, товарищ лейтенант.
— Я знаю, что это значит, — ответил тот. — Это значит, что я могу быть первым. И я готов рискнуть.
Главный конструктор поощрительно кивнул. Потом посмотрел на остальных офицеров. По их лицам было видно, что они все готовы рискнуть, но завидуют младшему товарищу, который первым сказал об этом.
— Ничего, товарищи офицеры, вам всем выпадет шанс. Если есть вопросы, задавайте.
В комнате повисла тишина. Казалось, что у всех на уме вертится множество вопросов, но когда настало время их задавать, парни оробели. Ведь большинство думало, что их отобрали для участия в переподготовке на реактивные самолеты. Потом один все-таки спросил:
— Сергей Павлович, мы служили в разных частях и семьи наши сейчас там. Мы не сможем их сюда перевезти?
— Пока нет, — ответил Королев. — Вы переходите на казарменное положение, но пока вы в отряде, ваши семьи будут обеспечены всем необходимым. Считайте, что вы на фронте.
— Мы будем совершать одиночные полеты или в составе экипажа, товарищ главный конструктор? — снова подал голос Береговой.
— Хороший вопрос, товарищ лейтенант, — проговорил Королев. — Для начала полеты будут одиночными, а дальше посмотрим… Еще вопросы?
Кандидаты в отряд пилотов верхних ступеней ракет, название профессии которых еще не существовало, молчали, осознав, что для умных вопросов время еще не настало, а глупые задавать не хотелось.
— Тогда начинаем, товарищи, — сказал главный конструктор. — Завтра в шесть утра подъем, зарядка, водные процедуры, завтрак и вы приступаете к тренировкам. Если кто-то не выдержит, он будет отстранен.
Ракетный дивизион на побережье Балтийского моря. 12 марта 1942 года.
Дорога к месту дислокации ракетного дивизиона тянулась через сосновый лес. За окошками «ГАЗ-64» проплывали лужи на обочине и серые от сырости стволы. Герман Капитонович сидел рядом со мной, сверяясь с карандашными пометками на карте.
— Двадцать километров от Пенемюнде, — сказал он, не отрываясь от планшета. — Район глухой, лесной. От посторонних глаз скрыто хорошо.
Я кивнул, не отвечая. В голове уже прокручивал то, что увижу на месте. Мы ехали, чтобы инспектировать не полигонные испытания, не опытные образцы, а ракеты, поставленные на боевое дежурство.
На въезде в энскую военную часть нас остановил часовой. Пока он проверял документы, я смотрел на бетонные капониры, колючую проволоку, вышки с часовыми. Документы проверяли долго, с пристрастием. Хорошо. Значит, порядок есть.
Когда мы въехали, наконец, на территорию дивизиона, нас встретил его командир подполковник Сухарев. Он и впрямь был сухопарым. Вытянулся по стойке смирно, откозырял без всякого подобострастия.