Осаму тихонько охнула и склонилась над осколками, бормоча какие-то ненужные извинения. Она была так расстроена, что казалось, сейчас заплачет. Снова он виноват. Снова люди страдают по его вине. Как бы сильно он ни любил их, он не может сделать так, чтобы они никогда не знали боли.
- Я помогу, - сказал Рицка, тоже присев на пол. – Осторожно, не поранься, они острые.
И осколки уже были собраны, а они всё сидели на полу, и Рицка слушал сбивчивое дыхание Осаму. Он знал, что своей близостью заставляет её нервничать. Но это не вызывало в нём чувства вины. И он не понимал, почему продолжает смотреть на глубокий вырез её бледно-голубой блузки, если всё равно не чувствует того, на что Осаму надеется. Или чувствует? Что он вообще чувствует? Ему определённо нравится, когда Осаму рядом, несмотря на это напряжение, а скорее даже благодаря ему. Ему нравится слушать её частое дыхание, ловить смущённый румянец на её щеках, её робкую улыбку. Всего этого он не знал в ней раньше, когда они были только друзьями. Он многих мелочей тогда не знал, а сейчас мог распознать любое изменение её настроения. И это ему тоже нравилось.
- Рицка, не смотри так, - прошептала она.
- Как? – Рицка улыбнулся её трогательному смущению. Ему нравилось чувствовать свою силу перед ней и её хрупкость. Нравились её ушки, которых так и хотелось коснуться. Всё в ней нравилось.
- Пристально.
- Хорошо, не буду, - сказал Рицка и тут же отвернулся, собираясь подняться с пола. Его и самого уже начинала нервировать эта неловкая ситуация, как вдруг Осаму схватила его за рукав и потянула к себе. В её огромных глазах застыло отчаяние. Оно потрясало до глубины души.
- Нет! – воскликнула она громким шёпотом. – Посмотри ещё немного! Не уходи!
Сердце упало. Холодно. Не надо. В висках стучало почти забытое волнение, а мысли приятно путались. Может, ему в самом деле стоит попробовать? Начать нормальную жизнь. Забыть, наконец, его прикосновения. Те отношения, что были у них с Соби, вели в никуда, и в будущем не могли оставить после себя ничего, кроме пустоты и сожаления обо всём, что не сбылось. А Осаму могла подарить ему будущее. И это будущее было бы полным до краёв сияющим светом, искупающим грехи, дарующим избавление. А Рицка так хотел его, этого избавления.
Осаму тянулась к его губам, и в это короткое мгновение время снова остановилось для Рицки. Вселенские часы замедлили свой ход. И ему действительно хотелось прижимать её к себе, тёплую, живую, такую милую, целовать её, забывать. Но изнутри против его воли поднималась что-то холодное. Оно проникало в самое сердце и разливалась там, и застывало, превращая ещё бьющееся сердце в бесполезный кусок льда. И это холодное нечто не растопить было ничем, и тепло Осаму, тепло её чистой и наивной первой любви не могло уже согреть его. Потому что он ещё помнил. Помнил, какими горячими были пальцы Соби, какими обжигающими поцелуи, даже если Соби просто слегка прикасался к его губам. Помнил его сильные руки, его смех и волнующий тембр его голоса. И его взгляд, вынимающий душу и играющий с ней, касаясь неведомых струн, и заставляющий их звучать долгой и прекрасной мелодией отчаянного запретного чувства.
И это больше не повторится. Ни с кем. Его призрак тенью стоит за спиной Рицки. Он не пускает. Это его наваждение, его отчаяние, его погибель, его крест.
Мы обречены причинять боль своим любимым.
- Прости, - Рицка отвернулся, чтобы не видеть острые иглы её боли, неумолимо впивающиеся в него вместе с ощущением очередной вечной и бесконечной вины. – Я не могу.
Она вздохнула. И Рицка, хоть и не смотрел на неё, ясно представил, как потух её взгляд. Прости.
- Ничего. Я понимаю, - она встала, отряхнула юбку, и Рицка поднялся вслед за ней. И снова неловкость, к которой теперь примешивалась ещё и вина. И Рицка не знал, куда девать руки и куда смотреть, и ему так хотелось извиниться перед ней, сделать для неё хоть что-нибудь, что он даже готов был помочь ей отряхивать юбку.
- И не надо извиняться. Ты ничего плохого не сделал. Быть может, будь я твоим бойцом, ты любил бы меня чуточку больше.
- Что? Ты… Знаешь? – Рицка побледнел, отступил на шаг.
Осаму попыталась улыбнуться, но только растянула губы в жалком подобии той безмятежной улыбки, которую Рицка так любил, и от которой теперь осталась лишь тень.
- Конечно, знаю. Это вполне естественно – хотеть знать всё о человеке, которого любишь.
Ещё шаг назад. Не надо. Не надо всех этих слов. Они причиняют теперь только боль.
- Он был твоим бойцом, я это тоже знаю. И хоть я и мало что понимаю в этом, одно могу сказать точно. Он гордился бы тобой. Ты умеешь хранить верность, - слёзы блеснули в её глазах, и она поспешила сморгнуть их и спрятать боль за улыбкой, на этот раз вполне искренней.
- Осаму…
- И не смотри на меня с такой жалостью. Я девушка, и у меня есть гордость. Ещё раз с днём рождения. Можешь не провожать меня.
Она ушла, а Рицка ещё долго сидел за кухонным столом и слушал, как из незакрытого крана капает вода. Потом этот звук начал выводить его из себя, и Рицка встал, плотно закрутил вентиль, вздохнул. Он так устал сегодня. Какой длинный вечер. А снег всё идёт.
Взгляд невольно упал на лежащий на подоконнике конверт из жёлтой бумаги. Ну конечно. Он ведь бросил его туда, чтобы не мешал на столе и так и забыл посмотреть фотографии. Была ещё картина, которую принёс Кио, но она лежала в его комнате, а путь туда показался Рицке неимоверно далёким.
Рицка взял конверт и снова уселся за стол, приготовившись немного отдохнуть. Судя по толщине конверта, фотографий там было около тридцати, а если ещё и читать приписки Осаму, удовольствие может растянуться. У неё всегда были не только красивые снимки, но и интересные комментарии к ним.
Рицка не спеша распечатал конверт, стараясь не порвать край, осторожно вынул свежераспечатанные фотографии, ещё хранящие запах краски и фотобумаги. Взглянул на первый снимок, побледнел, губы дрогнули, и вся стопка вдруг выпала из рук, рассыпавшись по столу со звуком рухнувшего карточного домика. Появилась неожиданная слабость во всём теле, так что руки безвольно упали на колени, и если бы Рицка не сидел, он непременно не выдержал бы и опустился на пол. Кончики пальцев снова покалывало, в ушах шумело, тошнота комом застряла в горле. Рицка зажмурился, потому что боялся потерять сознание, но когда он снова открыл глаза, на фотографии по-прежнему был Соби. Его фигура застыла среди других, проходящих мимо на фоне осенних увядающих деревьев и асфальтированной узенькой улочки.
Рицка приказал себе успокоиться. Такое ведь уже было много раз. Очередной похожий на Соби человек. Нужно только присмотреться повнимательнее, и сразу найдётся множество отличий. И Рицка смотрел, впивался взглядом, и чем дольше он вглядывался в эту фигуру, тем больше он находил сходства с Соби, тем больнее кололи крошечные иголочки, в которые превратились его нервные окончания. И когда Рицке удалось разглядеть бинты на шее, сомнений не осталось. Это Соби. Соби.
Разум отказался работать, когда порвалась его последняя зацепка – дата фотографии. Четырнадцатое октября этого года. И Осаму говорила, что собрала лучшие снимки за последние несколько месяцев. В левом уголке фотографии было что-то написано её аккуратными убористыми иероглифами.
«Знаешь, Рицка, мне всегда казалось, что ты ищешь что-то. Ты из тех, кто постоянно задаёт вопросы. Вопросы себе, окружающим, всему миру. И ты всегда получаешь на них ответы, потому что тот, кто ищет, обязательно находит. Я не знаю, то ли это, что ты так стремишься отыскать, но если всё-таки то, надеюсь, ты скажешь хотя бы «спасибо», когда вспомнишь об этом. Потому что я сделала это для тебя, Рицка. Потому что желаю тебе только счастья.
Комидзука Осаму».
Когда Рицка выбегал из кухни, снег за окнами по-прежнему падал, а осколки разбитой тарелки так и лежали на полу, поблёскивая острыми краями в свете лампы.