Когда Рицка выбегал из кухни, снег за окнами по-прежнему падал, а осколки разбитой тарелки так и лежали на полу, поблёскивая острыми краями в свете лампы.
*
В мире не так много вещей, которые столь же мучительны, как невозможность вспомнить что-либо. Возникает ощущение, что в этих утерянных воспоминаниях как раз и заключается самая важная часть твоей жизни, а всё, что есть сейчас перед тобой – лишь жалкое подобие того, что ты забыл. И можно сколько угодно цепляться за всплывающие в сознании образы, но они всё равно не дадут полноты и цельности картины, той гармонии, к которой Соби так стремился всегда. И чем сильнее это стремление поймать, тем мучительнее бывает сознавать потом своё бессилие, когда образы расплываются, ускользают, оставляя после себя мир отчаянной, чёрной и всепоглощающей пустоты, так что иногда Соби казалось, будто он стоит на берегу необитаемого острова и смотрит, как где-то на горизонте проплывает мимо корабль – его последняя надежда.
В последнее время Соби всё сильнее мучился от этих то появляющихся, то исчезающих на горизонте образов-воспоминаний, поразительно реальных снов и видений наяву. После того, как выпал снег, что-то изменилось в статичном, застывшем и пустом мире маленькой квартирки Соби на восемнадцатом этаже. Когда несколько дней назад он как обычно открыл окно, чтобы покурить, ветер был особенно сильный, порывами врывающийся в комнату, моментально выстужая её. Но Соби любил холод, ему нравилось ощущать, как леденеют пальцы и запястья, как замедляет свой бег кровь. Ветер свистел в ушах, обжигал кожу, ветер был повсюду. Это особый ветер – ветер высоты. Высота, расстилающийся внизу городок, свистящий ветер в кабинке чёртового колеса – цепочка ассоциаций-образов выстраивалась в его сознании, и Соби замирал, и сигарета затухала в его холодных пальцах, потому что он сам переносился из своей комнатки в тесную кабинку с прозрачными стёклами, с гладкими выкрашенными скамейками, и слышал рядом чистый детский смех.
А вчера он вдруг обнаружил проколы в собственных ушах. Он лежал на кровати и, не думая ни о чём, теребил мочку уха, пока не обратил внимания, что поверхность мочки неровная. Массируя её, Соби чувствовал под пальцами что-то наподобие твёрдого шарика, вроде маленькой бусины. Тогда Соби нашёл иголку и тупой стороной продел её в прокол на коже. И почему-то он нисколько не удивился этому, и когда его пальцы встретили конец иголки с внутренней стороны мочки, ощущение дежа-вю оказалось настолько сильно, что в сознании сразу всплыл образ серёжки-гвоздика в форме синей бабочки. Когда он успел проколоть уши, Соби не помнил. И как только начинал думать об этом, тут же натыкался на глухую стену и уже ничего не мог поделать, кроме как ждать, что однажды сможет вспомнить больше. Он уже привык ждать. Он ко всему быстро привыкал.
Он шёл по тихой улице, слушая, как свистит ветер, ощущал тающие хлопья снега на коже и докуривал последнюю сигарету. Был уже поздний вечер, и Соби направлялся в круглосуточный магазин, как и каждую неделю с тех пор, как Сеймей снова вернул ему ключи. С того же момента Сеймей приказал не выходить на улицу раньше одиннадцати вечера. Он сказал тогда: «Всё равно ты слепой, так не всё ли равно, выйдешь ли ты ночью или днём?» И, конечно, Сеймей был прав, разницы никакой не было. Сеймей всегда был прав. Вот только всякое упоминание об этом физическом изъяне было так болезненно для Соби, что слова Сеймея ещё много раз всплывали в его памяти, растравляя незаживающую рану. Это было единственным, что ещё болело в нём.
Улица, несмотря на поздний час, была полна людскими возгласами, шумом проезжающих машин, шелестом шагов прохожих. Каждый звук был теперь для Соби необычайно громок и резок, его обострённый слух выхватывал каждый крик и каждый шёпот, каждый смех. Иногда Соби казалось, будто он слышит всё.
- Сфоткай меня здесь, Мияги-кун! – раздаётся высокий девчоночий голос с интонациями неприкрытого кокетства.
- Здесь? – хрипловатый голос весёлого и, возможно, нетрезвого подростка.
- Да. Вот так! – звонкий заливистый смех.
Щелчок фотоаппарата, ещё один. И Соби замедляет шаг и останавливается посреди улицы, а в его сознании рождается целая серия таких щелчков и вспышек, а вместе с ними голос того мальчишки из снов: «Соби! Встань вот здесь, я тебя сфоткаю!»
И Соби зажмурился, как будто от сильной боли, и уже не слышал ничего вокруг, сосредоточившись только на этом образе, из последних отчаянных сил стараясь сплести из обрывков воспоминаний цельную нить.
…Соби, я потом распечатаю фотки. Ты только не выбрасывай их…
…Без фоток я всё забуду. Сначала фотки, а потом всё остальное…
… Это странно, что на фотках только ты. Что за коллекция такая…
… Соби! Отстань от моего хвоста…
Рицка. Откуда он знает это имя? От Сеймея? Первый раз он точно слышал его от Сеймея, а потом…
Виски пронзила острая боль, голова закружилась, и Соби едва удержался на ногах. Сигарета выпала из пальцев и зашипев, потухла в снегу. Больше Соби уже ничего не мог вспомнить. Далёкий корабль его надежды снова проплыл мимо.
Он обещал Сеймею, что как только вспомнит что-либо, сразу сообщит об этом. Это был приказ. То, что нельзя нарушить. Тогда почему он до сих пор не рассказал? Ведь то, что происходило с ним, было по меньшей мере странным, но Соби казалось, что этими откровениями он снова разозлит свою жертву. Интуитивно он чувствовал, что Сеймею не понравится это, возможно, он даже накажет его, хотя Соби и сам не понимал, в чём успел провиниться. И эти навязчивые воспоминания, которых он и желал и боялся одновременно, сразу становились чем-то постыдным. Они словно бы тоже были его физическим недостатком, таким же, как окончательная потеря зрения, недостатком, который мучает постоянно, за который стыдно и больно.
И если он скажет Сеймею, тот наверняка сочтёт его совсем бесполезным и бросит. И так почти бросил. А если Сеймей вообще перестанет приходить и звонить, его пустая одинокая жизнь утратит свой последний смысл. Или уже утратила?
Сеймей ведь уже нашёл себе другого. Его звали Нисей, и Соби никогда не видел его, знал только, что тот невысокого роста, хотя Соби и казалось, что они встречались раньше, и имя его было знакомым.
Нисей был сильнее его. Соби осознавал, что, утратив зрение, он лишился важнейшего боевого преимущества, и теперь уже не был так уверен в своих силах, как раньше. Теперь ему казалось, что не было бы ничего удивительного, если бы этот Нисей победил его, а Сеймей, в свою очередь, не уставал напоминать ему об этом, хотя Соби и казалось, что убедить он пытается прежде всего себя самого.
Порыв ледяного ветра снова привёл Соби в чувство, и он вспомнил, что так и стоит посреди улицы, «высматривая» в себе очередные изъяны. Головокружение прошло, а боль отпустила, и Соби мог бы снова попытаться вернуться к воспоминаниям о фотографиях и мальчике по имени Рицка. Ведь Рицка? Кажется, он снова забыл. Но такие вспышки сознания, как несколько минут назад, случались нечасто, и только во время них появлялась возможность вспомнить хоть что-нибудь. Сейчас бесполезно. Бесполезно. Он снова бесполезен. Никчёмный. Никудышный боец. Не удивительно, если Сеймей бросит его.
Сеймей был первым, кого Соби вспомнил, когда очнулся в больнице. Он услышал тогда его голос, и этот голос в памяти сразу накладывался на образ Сеймея, который всегда был смыслом жизни, вечной силой, довлеющей над ним, повелевающей им. Какой-то знакомый врач, к которому Сеймей привёл его на осмотр, сказал, что ему будет сложнее восстановить пробелы в памяти, чем обычному зрячему человеку. Потому что Соби мыслил образами, зрение было центром его мира, и оно, несомненно, помогло бы ему со временем восстановить утраченное, если бы он снова ходил каждый день по знакомым местам. Но теперь в его мире темно. И Сеймей сказал тогда с колкой досадой, когда они уходили от врача: «Ну вот, только зря провозился с тобой. Столько сил вложил, и всё впустую».
Прости, Сеймей. Я так виноват. Ты ведь поэтому запер меня здесь, оторвав от мира? Прости.