– Не ищи подвоха там, где его нет, – встречаюсь с ним глазами, – у каждого из нас есть свои цели и мечты. Я бы поехала за своей даже на Аляску. Где, уверена, тоже нет долбаного миндального молока и зарядки для айфона.
Вновь поворачиваюсь к окну. Несколько минут в машине стоит тишина, а затем перед тем, как мы подъезжаем к дому Саммерсов на третьей улице, Томас спрашивает:
– Старик Джим послал тебя? Он бывает вредным. Я могу узнать у сына Грега…
– Не надо, – прерываю его я, – Джим был очень мил. И сам договорился с Грегом и его сыном.
Томас закашливается, а Марк так резко тормозит, что я чуть не ударяюсь лбом о приборную панель.
– Джим? – в один голос спрашивают братья. – Наш Джим?
– Ну… если во Флэйминге один Джим, то да.
Томас восторженно усмехается, затем выходит из машины и подходит к моему открытому окну. Облокотившись на него, он смотрит на меня странным взглядом.
– Что б ты знала, Джим не самый милый человек в этом городе.
– По сравнению с твоим братом все остальные просто одуванчики.
Томас постукивает по машине и усмехается.
– Джим выстрелил в меня солью из ружья, когда я прятался в его дворе во время игры в детстве.
Я открываю рот и широко распахиваю глаза.
– Точно, у тебя до сих пор шрам на заднице, – по-доброму усмехается мистер Июль. Этот незначительный грубый смешок проникает глубоко в меня и разрастается в груди, как лесной пожар.
– Спасибо за информацию, Марк, – ворчит Томас, а затем вновь смотрит на меня. Взяв меня за руку подносит ладонь к своим губам и вновь оставляет поцелуй. – Получается ты чародейка, раз перед тобой пал даже Джим.
Это тот момент, где у меня должно перехватить дыхание.
И его перехватывает.
Только по совершенно другой причине. Марк тянется к бардачку и задевает мозолистой ладонью мое колено.
Лили, твои дела очень-очень плохи. Нельзя давать целовать руку одному брату, а задыхаться от мимолетного прикосновения другого.
– Вот, ты забыл! – Марк швыряет в Томаса фонарик.
– Я его забыл там год назад, ты только сейчас решил вернуть? – Приподнимает брови Томас, потирая ушибленное фонарем предплечье. – Ладно, до скорого, Лили. Иди в задницу, Марк.
После того, как Томас заходит в свой дом, мы трогаемся с места и едем в тягучей, гнетущей тишине. И нет, я не собираюсь ее романтизировать и говорить: «нам было приятно молчать». Это та тишина, от которой хочется выпрыгнуть в окно.
Я постукиваю указательным пальцем по коленке, а другой рукой закидываю в рот мармеладного мишку. Шелест упаковки в тишине салона звучит наравне со взрывом бомбы. Могу поспорить, можно услышать, как я жую.
– Почему не купить обычное молоко? – Вопрос Марка звучит, как выстрел из ружья. Резко и почему-то оглушительно, хотя он произносит его тихо.
Я дожевываю свой мармелад, а затем отвечаю, слегка повернув к нему голову:
– У меня аллергия на белок коровьего молока.
Марк кивает, начиная постукивать своими длинными пальцами по рулю. Я продолжаю на него смотреть и впитывать грубые, но такие притягательные черты лица. Прямой нос, волевая острая челюсть, заросшая грубой щетиной. Маленький шрам на брови, и тот большой шрам от уголка глаза до виска. Бронзовая от загара кожа, с мелкими морщинками от сухости. Этот мужчина выглядит… первобытно? Грубо привлекательно? Незаконно грязно-сексуально? Не знаю как сказать. В Лондоне я таких не встречала.
– Значит… тебе может подойти козье? – вновь спрашивает он, не глядя на меня.
– Не знаю, – пожимаю плечами я. – Я не пробовала. До восемнадцати лет у меня не было возможности пробовать и подбирать варианты. Потом, когда я…. Когда я стала взрослой, то просто пошла и купила себе первое попавшееся, где нет слова корова.
Вновь кивок, и вновь молчание.
– До восемнадцати лет ты пила обычное молоко? – спрашивает Марк, когда мы подъезжаем к нашему дому. Он паркуется на своей подъездной дорожке и глушит машину.
Почему его так интересует эта тема с молоком?
– Если меня заставляли, то да.
Он встречается со мной взглядом, пытаясь понять эту фразу.
– А аллергия?
– Следующую неделю я лечила дерматит и кишечник.
Мы смотрим друг другу в глаза, заставляя наши странные эмоции слиться в одну волну. Никто не произносит ни слова, но могу с уверенностью сказать: слышится какой-то гул. Вибрация. Можно ощутить, как нагревается воздух, словно в парной кто-то брызнул воду на камни.
Взгляд Марка опускается чуть ниже, задерживаясь на моих губах так мимолетно, но ощутимо, что по позвоночнику проходит дрожь.