Ни говоря не слова, он отбросил мои руки и рванул за ворот платья. Пуговицы мелким горохом рассыпались по полу, треск нижнего платья затопил пространство, а я с ужасом застыла, когда мужчина бесцеремонно развернул меня, и сорвал платье остатки платья, повисшие лохмотьями на моей талии. Я только и успела прикрыть грудь руками, то синея, то краснея от своего ничтожного положения.
Тяжелые локоны упали на грудь, а его горячие пальцы коснулись обнаженной спины, скользнули вниз, отчего по телу тут пробежали мурашки, а кончики волос едва не зашевелились от первобытного ужаса. Я слышала его дыхание, и то, как он втягивал носом воздух, обнюхивая меня.
Не знаю, что мной руководило в тот момент, но я резко развернулась, и влепила наглецу звонкую пощечину. Синие глаза на обезображенном лице округлились, правая смоляная бровь поплыла вверх.
— Не смейте прикасаться ко мне своими… руками, — зашипела я, сгорая от гнева и стыда, одновременно.
Если бы моя магия не была запечатана, я бы его испепелила адским пламенем!
Ведь ни один мужчина не видел меня обнаженной!
Он зарычал, его облик начал терять человеческие черты. Пальцы с отросшими острыми когтями обросли мехом, взгляд стал безжалостным, а на макушке появились два плюшевых треугольных уха.
Так страшно мне еще никогда не было, но я стойко держала лицо, боясь хлопать ресницами.
— Как смеешь ты, девчонка, проявлять неуважение?
— Неуважение? А разве вы его не достойны?
Слова сами слетели с губ, и я тут же пожалела о них.
В половинной трансформации, гурн грубо перевернул стол, и все стоявшие на нем предметы рухнули на пол. Стеклянная чернильница разбилась, пачкая пол густыми темными пятнами, бумаги осыпались в беспорядке. Спину обожгло холодом, ноги потеряли опору, и я заскользила вверх, схватив его огромную лапу обеими руками.
— Не достойны говоришь? Что ты знаешь о том, кто и чего достоен?
— Вы убиваете, причиняете боль, лишаете свободы, крадете чужих невест и превращаете их в племенных коров! За это вас надо благодарить, или за то, что по вашей милости полкоролевства тонет в горьких слезах, оплакивая погибших? — прохрипела я, выдавливая каждое слово с огромным усилием.
— Вы — люди всегда были и остаетесь неблагодарными, эгоистичными и самовлюбленными самодурами. Слепые как котята, идете на гибель за тех, кому на вас глубоко плевать, даже не задумываясь от том, кто же истинный злодей и зачинщик этой войны.
Он несколько секунд помолчал, а затем тихо прошептал:
— Знаешь почему мы вырываем сердца? Так, человеку проще уйти к духам. Он не страдает и не ждет годами момента кончины, не сотрясается в конвульсиях, если его приговорили к подвешиванию, и не мучается в агонии, если его решили отравить. Это намного милосерднее.
Он серьезно? Милосерднее?
— Вы отвратительны, — выплюнула я, чувствуя, как мне не хватает кислорода.
Я видела его ярость, злость, ненависть в синих глазах. Он ненавидел не меня, а всех нас — магов, людей. Желваки ходили по скулам, и он хотел было добавить еще что-то к выше сказанному, но дверь распахнулась, я мигом полетела на пол, жадно хватая ртом воздух и чувствуя, как из носа потекла теплая струйка, которую я быстро стерла обрывками платья.
На голые плечи тут же опустилась прохладная ткань, а разъяренный гурн объявил:
— Увести! Это не она!
Я не видела лица вошедшего, но он бережно помог мне подняться, и отвел в одиночную камеру, с крохотной деревянной дверью.
Лежа на сырой соломе, брошенной прямо на пол, я думала над словами гурна. Не понимала почему, но меня задели его высказывания. Особенно, когда он намекнул, что это не они развязали эту войну… А еще я думала о том, не могло ли мне послышаться. Или я, действительно, слышала голос капитана. И если он здесь, то почему? Ведь гурны не берут пленных с поля боя, кроме девушек…
Я долго еще размышляла, и о гурнах, и о войне, и о пленницах, заключенных в камеры. Вспоминала родных, детство… Пока глаза не начали наливаться свинцом.