Теперь я смогла рассмотреть его вблизи.
Волосы в ночном свете блестят серебром и сплетены в низкий хвост, глаза горят синим пламенем, обнаженная грудь часто вздымается. Он был зол?!
Я испугалась.
— Я же просил не выходить! Это так сложно, Софи? — буркнул он, нависая.
— Что? — не поняла я, а когда сообразила, что произошедшее вовсе не сон, заозиралась по сторонам, в поисках малышки.
— Как тебе удалось проскользнуть мимо десятка охранников? — зарычал он, словно не слышал меня. Глаза наливались бешенством. — Чем ты думала? Хотела убежать? Ты знаешь, что за это полагается?
Я с ужасом уставилась на мужчину, замирая. Нет. Он был зол, и … расстроен. Но почему? Потому что я, по его мнению, пыталась сбежать, или потому, что я едва не погибла?
Мне было страшно, и в то же время волнительно. Мужчина был слишком близко, его волосы переплелись с моими, а губы почти касались моих. Это невыносимо, но... почему у меня сердце бьется не от страха смерти, а совсем от другого желания.
Чуждого. Первобытного. Неизведанного. Запретного.
Сглотнула.
Его запах мороза и свежести пьянил сознание, и я часто захлопала глазами, пытаясь унять разволновавшееся сердце. И я еще сильнее испугалась, потому что в этот момент мне захотелось его поцеловать.
О, Великие предки!
Он может свернуть мне шею, а думаю о том, чтобы коснуться его, узнать какие на вкус эти самые губы.
— Я не пыталась убежать, — хрипло ответила, будто неделю меня мучала лихорадка.
— Тогда потрудись объяснить, да так, чтобы я поверил, как ты оказалась на границе?
На границе? Но я же...
Он ничего не знает! Джае о том, что Амелия была со мной.
— Ну, же... Софи.
Мужчина больно сдавил запястья, и я пискнула.
— Я, правда не собиралась сбегать. Просто заблудилась, — я отвернула голову., иначе бы он сразу же меня раскусил, по глазам.
— Заблудилась? — хмыкнул он, и резко вскочил, лишая меня тепла и своего запаха. — Будь, по-твоему. Ты не выйдешь из этих покоев, пока не расскажешь правду. А если попытаешься снова сбежать... Я, с огромной радостью, подержу твое теплое сердечко в руках.
Глаза распахнулись, воздух в легких закончился.
— Да, Вы... Вы...
— Побереги силы, Софи. Они тебе еще понадобятся!
С этими словами он вылетел из покоев, громко хлопнув дверью, а из потайной дверки выглянула светлая головка девочки.
Она юркнула ко мне, забираясь под одеяло и обнимая своими маленькими ручками.
— Я так испугалась, что ты не вернешься, — прошептала малышка, и я крепко-крепко ее обняла, пытаясь не разреветься. — Папа ничего не знает. Я появилась в комнате, едва коснулась камня на кулоне и представила ее, как ты мне сказала, и дверь, как раз, распахнулась. Папа так разозлился, что тебя нет... А когда увидел твою раненную руку. Прости меня, я не хотела тебя ранить, — девочка завозилась. — Вот, держи. Теперь он твой, — малышка надела мне на шею медальон, и погладила по голове. — Только не уходи от меня, Софи.
Я обняла девочку еще крепче.
Она такая маленькая, такая хрупкая, такая светлая, несмотря, что ее отец жестокий палач.
— Мне это не удастся сделать. Твой отец меня тоже запер в этой комнате. Так что, придется нам с тобой коротать вечера вдвоем.
— Правда-правда?
Ее щенячий восторг и детская чистота щемили сердце.
— Правда-правда, — тихо ответила я, чувствуя, как во мне растекается жалость и желание защитить эту доверчивую, улыбчивую малышку. Поражаюсь, как она вообще улыбается, с таким-то отцом...
Девочка, вдруг, отпряла от меня. Глазки лихорадочно блестели, а на щечках горел румянец.
— Только нам нельзя видеться, — она потупила глазки. — Если он узнает, что мы видимся. Он накажет меня за непослушание.