Мои глаза округлились.
— И как же он тебя накажет?
Девочка пожала плечами, и посмотрела на стену, будто там было что-то интересное.
— Лишит еды на три дня, или принесет лисицу, чтобы я ее убила.
Я не поверила своим ушам. И от-то отец?! Как он может?
Мне даже страшно предположить, как он еще может наказывать ни в чем не повинное дитя.
— И часто он тебя наказывает? — сухо спросила я, леденея от ужаса.
— Нет. Но бывает, — она плюхнулась на подушку, с вытянутыми руками. — Подушка так вкусно пахнет. Тобой, — прошептала Амелия, и крепко ее обняла, отчего у меня душа рвалась в клочья.
Я не хотела касаться столь щепетильной темы, но страшные мысли, кружившие хороводом, не двали покоя.
— А где... твоя мама?
Девочка вскинулась, погрустнела.
— Папа запрещает мне спрашивать о ней. Поэтому мы никогда о ней не говорим, — призналась малышка, отворачиваясь от меня.
А мое воображение рисовало одну картину страшнее другой.
Гурн убил ее, она сбежала, замерла, умерла в заточении за непослушание?
Да, силы мне, действительно, понадобятся. Только вот, где мага встретить, иначе я и сама долго не протяну.
— А хочешь, я расскажу тебе сказку? — тихо предложила я, и малышка насупившись обернулась.
— Сказку? А что это?
Я тяжко вздохнула, похлопала по подушке, и девочка подползла ближе, утыкаясь носом в мою руку и поднимая на меня свои синие бездны. Из того, что я видела здесь: вырванные сердца, допросы, казни... это самое страшное. Когда ребенок лишен счастливого детства, когда его запирает родной отец, когда он не знает элементарных, обыденных для людей, вещей— ласки, объятий, внимания.
— Давным—давно, жила принцесса...
7.7
Неделя ползла очень медленно. Текла целую вечность, и, если бы не малышка, я, наверняка, сошла бы с ума от скуки и безделья. Служанки приносили и уносили подносы, обновляли гардероб, оставляли унизительные листки бумаги и чернила, чтобы я могла писать свои пожелания на листок, ведь только так я могла изложить свои мысли. Девушкам было запрещено со мной разговаривать, даже кивать головой на вопросы, а сам Первородный, после нашего разговора, больше не появлялся. Даже ради дочери.
Посему нашим развлечением стали посиделки у камина, пока нас никто не видел. Я учила малышку детским забавам, грамоте, игре в шашки, а ночью она забиралась ко мне в постель, и я рассказывала ей сказки. Амелия была в восторге. Я видела в ее взгляде обожание и была ошарашена, когда в один из вечеров, засыпая, она обняла меня и назвала мамой.
Сердце сжалось до боли.
Я сама начала привязываться к малышке. Она казалась мне совсем другой, чужой в этом жестоком мире, и очень хрупкой. Мои руки стали чаще ее ласкать, а губы целовать миленькие щечки и лобик.
Так прошла еще одна неделя.
И еще одна.
Наверное, я бы не выдержала — отправилась бы на поиски Эркхарда, рассказала бы ему всю правду, лишь бы не сидеть в роскошных покоях, как в клетке, душивший меня своими высокими потолками и холодным декором. Но, нам на выручку приходил медальон. Странно... Силы не то, что не затихали, они увеличивались с каждым днем. А потому, мы с Амелией, тайком, покидали нашу темницу, и недолго резвились в лесу.
На мои вопросы, почему она живет в замке, а не в доме на дереве, девочка пояснила, что там она в еще большей опасности, нежели в замке. Естественно, какая опасность ей грозит она не знала, опиралась на слова отца, и безоговорочно ему верила.
Не говорит, значит, ое скрывает от нее правду. Может оно и к лучшему...
Псобирав шишки, полепив снеговиков и понаблюдаав за дикими пушными зверьками, мы возвращались обратно в замок. И всегда до первых звезд. Прошлая ошибка могла стоить нам жизни, и я очень боялась снова наткнуться на смердящего. Благо, теперь места выбирала я, а они были куда безопаснее, и в допустимой близости от замков.
Порой мне приходилось нарочно разливать воду на полу, чтобы скрыть следы преступлений, а именно, растаявшего снега. Ведь служанки несколько раз созерцали темные пятна и их брови удивленно ползли вверх. Амелия мне помогала, принимая все за игру, хотя ей и не нужно знать, что может сделать ее отец, если обо всем узнает.