Отогнав тяжелые мысли и подступившие к горлу панические слезы, я побежала вниз, в подвал, но манипуляции с пробками действительно не возымели эффекта. А ведь если бы можно было включить хоть ледогенератор, купленный Хорхео себе на день рождение, для того чтобы в доме всегда был красивый прозрачный лед для виски и коктейлей… лед! У нас бы по крайней мере был лед!
Я вернулась к двери и спросила о том единственном, что меня сейчас волновало — как доктор Муньос себя чувствовал. Мужчина ответил, что ему становится хуже и он, к сожалению, ничего не может придумать, ведь сейчас на дворе почти десять часов вечера и, кроме того, пятница, так что шансов найти мастера почти нет. Тем временем я продолжала и продолжала набирать номера из справочника, хотя надежды на то, что даже если электрик приедет и невероятным образом быстро починит проводку, хладогенератор восстановить не удастся.
« — Хватит. — раздался голос доктора совсем близко. Между нами сейчас была только эта закрытая дверь и я прижалась к ней, чтобы лучше слышать его голос. — Пожалуй, пора мне признать, что с меня достаточно всего этого». «Нет! Не смейте, не сдавайтесь!» — воскликнула я и пытаясь его воодушевить стала нести и вовсе какие-то глупости о том, что его болезнь обязательно вылечат, нужно только верить и ждать…
Я видела из ситуации только один выход и набрала номер скорой помощи. «Что вы делаете?!» — воскликнул доктор Муньос обеспокоенно, услышав лишь три сигнала клавиш на телефонной трубке, вместо десяти. Я сказала, что вызываю скорую помощь и попробовала уточнить, как именно называется его болезнь, на что ответом мне было молчание. «- 911, что у вас случилось?» — раздалось на другом конце линии, но прежде чем я успела что-то сказать из-за двери мне ответил доктор Муньос, совершенно другим, мрачным и жестким голосом: «Я не болен. Я мертв.»
Я решила, что болезнь помутила его разум, но вызов все же сбросила. Мне просто необходимо было услышать что он скажет. А сказал он многое.
Стоя по другую сторону двери, доктор Муньос поведал мне, как семьдесят лет назад принимал участие в засекреченном проекте, вместе со своим наставником и учителем, доктором Торресом, который беспощадно использовал его таланты. Гениальный и вместе с тем сумасшедший ученый готов был поступиться чем угодно для достижения собственной цели — бессмертия для смертного человеческого организма. Когда Торресу в очередной раз отказали в предоставлении «живого образца» — человека для последующего умерщвления и воскрешения после смерти, (а для этого нужен был непременно здоровый человек, который умер не за считанные часы, а за считанные минуты до начала процедуры возвращения), он, даже не усомнившись, убил своего протеже, отравив его цианистым калием.
Эксперимент удался, но технология не была совершенной. В телесной оболочке, абсолютно пустой внутри, ввиду ненужности органов, за исключением мозга, в который вживлялись датчики и трубки специального циклического стимулятора, располагавшегося теперь там, где у доктора Муньоса раньше было сердце, жизнь не продолжалась — она просто замерла. Оставалось лишь растягивать этот момент как можно дольше. Для того, чтобы предотвратить разложение тела, было необходимо поддерживать низкую температуру, избегать травм и постоянно проводить диализ различных систем.
Когда о случившемся стало известно, а произошло это далеко не сразу, доктора Торреса арестовали, но Муньоса правительству отыскать не удалось т.к. едва окрепнув, он сразу же покинул своего убийцу и тайно направился на другой конец света — в Рейкьявик, где прожил около двадцати лет, пока его моложавый возраст не стал откровенно бросаться в глаза. Дальше были и Канада и Россия, и даже Северный полюс, но существование в составе экспедиции оказалось еще более проблематичным и доктор Муньос отказался от этой, казалось бы, логичной идеи.
«А закончилось все в Нью-Йорке, - сказал он, немного помолчав, словно взвешивая свои слова или примиряясь с ними. Его голос слабел и становился все менее отчетливым, словно он набрал в рот ваты и пытался говорить сквозь нее. — Знаешь, я не думаю, что мне стоит говорить это тебе сейчас, но ты… такая веселая, живая, с этими ямочками на щеках и детским взглядом на вещи, не глупым, нет, — открытым и готовым к новому. Ведь только дети могут так смотреть на этот мир, который нам, старикам, кажется серым, вторичным и таким же безжизненным, бесполезным и болезненным,как наши тела. Ты зажгла во мне что-то такое, жажду жизни, интерес. В какой-то момент я даже решил, что могу еще побороться за свое существование, попытаться найти новое тело, вживить себе органы. Я хотел жизни, в которой... в которой была бы ты… Я никогда такого не испытывал, даже когда мое сердце еще билось. А выходит все же, — рассмеялся доктор Муньос неприятным, кашляющим смехом, — бессердечным человека делает не отсутствие сердца, как тебе это?»