Это... радость.
Не беззаботное счастье или ликование, а радость, рожденная моментом удовлетворения. Потому что он заступился за меня. Мой муж заявил, что уничтожит этот бизнес, а вместе с ним и привилегированную жизнь этой женщины. У меня нет ни малейших сомнений, что он на это способен и сделает именно так, как сказал. И мне это понравилось. Не сама часть с «уничтожением», конечно. А то, что он сделает это ради меня. Чтобы как-то отомстить за меня. Раньше за меня никогда никто не заступался. Никогда не было никого, на кого можно было бы опереться, чтобы восстановить справедливость.
Но пока я нежусь в тепле этого чувства, в мой разум вторгается образ того бедняги — донора. Адриано каким-то образом убедил его свести счеты с жизнью, чтобы мама получила его сердце. Одна мысль об этом вызывает тошноту. Отвращение. Только презренный человек мог такое задумать. И все же... Несмотря на знание, что он подстроил всё это исключительно для того, чтобы заставить меня подчиниться... Несмотря на полное осознание, что никаких чувств там не было, и лично я никак не была катализатором... Он вроде как сделал это для меня. Организовал смерть человека, чтобы спасти жизнь моей маме. Глубоко, глубоко внутри маленькая частичка моего сердца трепещет.
Господи.
Я качаю головой, пытаясь прогнать эти мысли о моем переменчивом муже. Вытравить чувства, которые он во мне пробуждает. Отрицать истину, потому что принять ее было бы ужасно. Немыслимо. Лицемерно.
Адриано Руффо совершенно плевать на чувства других людей и на то, как его поступки влияют на окружающих — на то, что я ценю превыше всего.
Без угрызений совести он переступал через настоящие трупы ради достижения своих целей — то, что я не могла себе даже вообразить.
Судя по тому, что я видела до сих пор, думаю, он не способен испытывать ни малейшей заботы ни о ком, кроме себя — ни о другом человеке, может, даже о собственном питомце.
Зная всё это...
Как я вообще могла влюбиться в такого мужчину?
Не могла.
Правда же?
Сверкающая крыша особняка показывается над верхушками деревьев, когда массивные кованые ворота распахиваются, открывая путь по широкой подъездной аллее, вымощенной брусчаткой, к величественному поместью на берегу океана. Я тянусь за сумочкой, но пальцы натыкаются на что-то другое, лежащее на мягком сиденье. Взглянув вниз, я обнаруживаю небольшую книгу в кожаном переплете поверх тонкого ноутбука. Видимо, Адриано забыл их, когда мы пересаживались из машины в машину.
Нерешительно я беру книгу, поворачивая ее в руках, чтобы рассмотреть обложку. Похоже на какой-то дневник. Странно. Я бы никогда не представила своего мужа ведущим рукописный дневник или ежедневник, учитывая, насколько современен и напичкан техникой его корпоративный офис.
И только я собираюсь положить ее обратно, как машину трясет, она с визгом останавливается, и книга выскальзывает у меня из рук.
— Черт.
Впереди, снаружи, раздается сердитый лай. Наверное, Таффи. Хотя раньше он никогда так себя не вел, когда я возвращалась домой. Я тянусь за упавшей книгой, которая приземлилась обложкой вниз на пол машины, раскрывшись. Надеюсь, грязь не попала внутрь. Я поднимаю ее, переворачиваю и стряхиваю пыль или что там могло на нее попасть.
Ага, я была права. Это ежедневник. Дни недели и даты напечатаны крупным красным шрифтом в верхних внешних углах. На страницах аккуратным, разборчивым почерком сделаны лаконичные, точные записи. Интересно. Даже почерк Адриано Руффо такой же застегнутый на все пуговицы, как и он сам.
Я уже стряхнула пыль, когда мой взгляд цепляется за две цифры, обозначающие даты. Слева написано: 18. В правом углу помечено: 21. Кажется, страницы не хватает. Я раздвигаю половинки ежедневника шире, и точно — вдоль корешка идет узкая, неровная полоска, словно страницу вырвали.
Суматоха снаружи достигает нового уровня. Лай Таффи переходит в громкое рычание, а Тео через приоткрытое окно кричит кому-то, чтобы убрали собаку с дороги.
Всё это едва доходит до моего сознания, мое внимание полностью приковано к ежедневнику в моих руках. К жирному, классическому шрифту. К красной, напечатанной цифре даты несколько месяцев назад. К высококачественной бумаге, которая под подушечками пальцев кажется чуть толще обычного листа. Которая поразительно напоминает плотные страницы в клетку, которыми я любовалась по дороге домой после вечеров в «Аннексе». С красными датами в углах. И с днем недели, изображенным снизу. Суббота. Всегда суббота. День, когда я встречалась со своим молчаливым гостем. Страницы, которые тоже были вырваны из ежедневника. Те, на которых были записки для меня.