Это просто странное совпадение. Чистый, легко читаемый курсив Руффо совсем не похож на неряшливые каракули в тех записках.
Я листаю ежедневник, игнорируя записи, сделанные аккуратным почерком, мои глаза прикованы только к датам в верхних углах. Несколько недель подряд страница выходного дня отсутствует. Мои пальцы дрожат, пока я лихорадочно перелистываю книгу в кожаном переплете. Пять пропущенных субботних страниц. Следующие две на месте. Та, что после, вырвана.
Последнее место с отсутствующей страницей заставляет меня замереть. Это не суббота. А страница накануне дня моей с Адриано свадьбы. На предыдущей странице аккуратная запись о повторном звонке кому-то по имени Хатчинсон в Лондоне, а на следующей — субботней — грубо нацарапанный цветок и название собора, где проходила наша церемония. Но ни одна из этих деталей мне не интересна. Ни одна из них сейчас не важна. Важны отсутствующие части.
Пропавшие страницы, особенно последняя.
В ту пятницу вечером, как и во все другие вырванные даты, я встречалась с молчаливым гостем.
Не может быть.
Это... безумие. Я сошла с ума, раз вообще об этом думаю.
Поспешно я пролистываю старательно выведенные записи за прошлую неделю, а затем страницы предстоящих дней и недель, пока не добираюсь до конца книги. Последние листы просто в линейку, отведены для случайных заметок. И они заполнены массой информации.
Неряшливые напоминания.
Едва разборчивый почерк.
Каракули.
С наклоном влево и почти нечитаемые. Где «М» и «Н» выглядят практически идентичными. Где «О» и «А» почти неотличимы. Неровные. Небрежные. С почти злыми, длинными росчерками, перечеркивающими «Т».
Я знаю этот почерк.
И все же я отказываюсь в это верить. Этого недостаточно, чтобы подтвердить дикую идею, захлестнувшую мой разум.
Не окончательное доказательство.
Пока я не вижу нацарапанную заметку в самом низу страницы:
«Чайный сервиз на 6 персон. Примерно 15 лет.
Белый, с изображениями знаменитых европейских достопримечательностей.
Разбита — Эйфелева башня».
Адриано
— У меня что, вторая голова выросла?
Едва я произношу это, как раздается пронзительный скрип вилки по тарелке — жена выронила приборы и ударилась рукой о стол. Она тут же спохватывается, поднимает их и продолжает есть, не отрывая взгляда от своих каннеллони.
— Нет.
Я прищуриваюсь. С тех пор как я час назад вернулся домой, она ведет себя крайне странно. Во-первых, не пряталась в своих комнатах, как это у нее заведено. Наоборот, я застал ее на ступеньках черного хода: обхватив колени, она отрешенно смотрела на деревья. Стоило мне выйти из машины, как в ее широко распахнутых глазах вспыхнул странный, почти панический блеск. Но едва моя нога коснулась первой каменной ступени, она вскочила и юркнула в дом, не обронив ни слова. После такой встречи я уж никак не ждал, что она выйдет к ужину, однако, войдя в столовую, обнаружил Айрис уже там. А стоило нам сесть за стол, как она принялась украдкой разглядывать меня из-под ресниц, точно перед ней сидел призрак.
— Дело в собаке? — спрашиваю я.
В паре шагов от нас раздается утробное рычание. Я оборачиваюсь и вижу Таффи: пес развалился на полу и не сводит с меня глаз. Тео доложил, что случилось, когда он привез Айрис на моей машине. Чертов пес наотрез отказался уступать дорогу, устроив им тот самый прием, который приберегает исключительно для меня. Он вытворяет этот номер каждый раз, когда я возвращаюсь в поместье. Псина ненавидит меня до печенок и не стесняется это демонстрировать.
— Не-а. — Айрис мотает головой и механически отправляет вилку в рот.
— Ты уверена? Если он тебя пугает, я прикажу персоналу больше не пускать его в дом.
— Таффи спит в моей спальне с первого же дня нашего знакомства.
Я выгибаю бровь.
— Так вот где он пропадает. Я всё гадал, почему этот вредитель перестал лаять по ночам, как раньше.
Айрис кладет приборы и поднимает голову, впиваясь взглядом в мои глаза. В них снова вспыхивает то самое странное выражение, словно внутри нее бушует ураган, который она из последних сил пытается удержать под контролем.