— Угу. Мне потребовалось время, чтобы сложить два и два, но... да.
— Ну? Не томите!
Я хмурюсь.
— Эта девушка.
— Свидетельница? Та, которую вы оставили в живых после того, как она дала вам печенье? Вы двое... встречаетесь?
— Разумеется, нет. Мы и десятка слов не сказали с момента знакомства. Однако, похоже, чтобы мне полегчало, достаточно просто находиться рядом с ней.
— Не совсем улавливаю суть.
— Можете представить, на скольких встречах с боссами коза ностра я присутствовал за последние два десятилетия? — спрашиваю я.
— Э-э... понятия не имею. На ста? Ваши люди, похоже, обожают обсуждать внутренние дела до посинения.
— Меньше дюжины. Ненавижу многочасовые пустые разговоры о дерьме, которое можно решить парой электронных писем. А теперь угадайте, на скольких я побывал за последние два месяца? — Я делаю паузу, давая ему возможность ответить, но он лишь пожимает плечами. — На тринадцати.
— Из-за той самой девушки с печеньем?
— Да. И за все это время мигрень случилась у меня лишь однажды.
— Она там была?
— Нет. В тот день она неожиданно вышла в другую смену. Ее мать заболела. Если бы я узнал об этом вовремя, то и не подумал бы тащиться на этот чертов утренний завтрак. Именно тогда я окончательно убедился, что ее присутствие каким-то образом останавливает мои мигрени. — Я снимаю очки и сжимаю переносицу, когда на меня накатывает воспоминание о событиях начала недели. — Пару ночей назад пульсация в виске просто сводила меня с ума. Я не мог спать. Был в шаге от того, чтобы оторвать себе голову. Так что я сел в машину. Поехал к ее дому и припарковался на другой стороне улицы. В четыре, черт побери, часа утра.
— И? Боль прошла?
— Я уснул, уронив голову на руль, меньше чем через пять минут. — Я смотрю на своего психиатра, замечая его ошеломленное лицо. — Так объясните мне, Барти, какого хрена вообще происходит? Почему годами от моих мигреней ничего не помогало? А теперь, на ровном месте, они чудесным образом проходят от присутствия одной конкретной женщины? Потому что, скажу я вам, это меня дико бесит.
— Ваши мигрени явно имеют психосоматическую природу. По части неврологии вы, похоже, абсолютно здоровы. Как вам известно, у мигрени не бывает одной-единственной причины. Стресс, тревожность, депрессия — все это может служить триггером. Что именно их провоцирует, особенно в вашем случае, — одному черту известно. Равно как и то, что их облегчает. Я не могу представить ни одну причину, по которой вы бы так остро реагировали на эту женщину. Это можете выяснить только вы сами, и лишь в том случае, если будете готовы копаться в собственной психике. Я, конечно, могу помочь, если вы позволите. Возможно, если мы копнем достаточно глубоко, ответы найдутся. Но мы оба знаем, что вы никогда на это не согласитесь, верно?
— Копать нечего. Я здесь не за психотерапией, док. Захожу только потому, что мне нравится с вами просто трепаться.
— Да, это вы предельно ясно дали понять. — Он сует кончик ручки в рот и задумчиво покусывает. — Почему бы не пригласить ее куда-нибудь? Если эта девушка так сильно на вас влияет, разве не хотите узнать ее получше?
— Нет.
— Почему нет?
— Она никто. В лучшем случае, я просто внушил себе, что ее присутствие унимает боль. Точно так же, как я, судя по всему, сам себе эти чертовы мигрени и устраиваю. Если это так, то она не больше, чем ходячая таблетка аспирина. Какого хрена мне с ней связываться?
— Она вам нравится.
— Бред какой-то.
— Вы заметили, что начали ругаться? И говорите теперь совсем без церемоний.
— Да ну вас к черту, Барти. При чем тут вообще все это дерьмо?
— Может, и ни при чем. Просто наблюдение.
— И что? Ваш профессиональный вердикт: я заинтересовался девушкой, потому что выдал пару крепких словечек?
— А как тогда объясните, что отправили свою машину везти ее к больной матери?
— Господи. Я так и знал, что вы уловите в этом пустяковом жесте скрытый смысл. Женщина была в панике. Вот я и решил проявить участие.
— Вы не способны на «участие», Адриано. Все, что вы делаете, продумано заранее. Это ваше естественное состояние. Единственный случай, когда в ваших поступках проскальзывает «доброта», — это когда вы уже все взвесили и просчитали выгоду.
Он подается вперед над столом и случайно задевает чашу, доверху наполненную стеклянными шариками. Крошечные сферы рассыпаются по столешнице и скатываются на пол. С каждым ударом разноцветных шариков о твердое дерево в моей голове взрывается пронзительная боль.
— Она вам определенно нравится, — гнет он свое, пока я морщусь от боли. Каждый чертов «дзынь» и «бам» вонзается в мозг, словно кинжал. — И это не так уж плохо. Кто знает, может, и вы ей приглянулись.