Я не хуже других знаю, чем чревато оказаться свидетелем убийства.
— Мисс?
Я вздрагиваю и просыпаюсь.
— Мисс, вы дома.
Я одна на заднем сиденье того, что кажется лимузином. Моей повязки нет. Как и мужчины, который держал меня в объятиях. Остался только его пиджак, укутывающий меня, словно одеяло.
Я осматриваю темный салон, пока в зеркале заднего вида мой взгляд не встречается с глазами водителя.
— Вы дома, — повторяет он.
Я смотрю в окно и с изумлением узнаю свой дом. Как я сюда попала? Сколько меня не было?
И тут всплывает самый насущный вопрос из всех.
Куда исчез мой молчаливый гость?
Глава 17
Адриано
— Ну что? — спрашивает Барти, устраиваясь поудобнее на моем диване. — Вы собираетесь объяснить, почему ваши люди вломились ко мне в дом в четыре утра, по сути похитили меня, вытащили из постели и притащили сюда в пижаме?
— Форс-мажор.
— Да, я это понял по самому факту похищения. — Он поправляет плед на плечах и делает глоток чая, который я велел приготовить горничной. — Надеюсь, эта псина уже позавтракала. Мне не нравится, как она на меня смотрит.
Я прослеживаю за взглядом Бартоломью, устремленным к дверному проему, где на пороге библиотеки сидит эта самая псина. Для несведущих он может показаться расслабленным: просто лениво присутствует, отдыхая вместе с нами, мельком наблюдая за происходящим и не проявляя ни малейшей осторожности. На самом деле он находится в состоянии полной боевой готовности. Готов в любую секунду ринуться в бой и вцепиться Барти в глотку. А может, и мне. И если он это сделает, я ничего не смогу поделать. Я спустил тысячи долларов на всевозможных экспертов-кинологов, но этот переросток так и не научился выполнять ни одну мою команду.
— Он поел, так что в этом плане ты в безопасности. — Я киваю на пижамные штаны Барти. — Но, думаю, эти твои штанишки ему не по душе.
— Что? Это подарок от жены. Ей нравились лепреконы. Вы не могли бы... попросить его уйти? Пожалуйста? Я не могу сосредоточиться, когда он так на меня пялится.
— Таффи. — Я киваю в сторону другой части дома. — А ну на кухню.
Пес одаривает меня скучающим взглядом. Затем просто кладет голову на передние лапы, полностью игнорируя мой приказ.
— Вы назвали кане-корсо, который весит сто с лишним фунтов... Таффи?
— Не я, — ворчу я. — Эту собаку мне подарил в качестве благодарности один психованный русский за то, что я порешал для него мелкую проблему на таможне. Это он дал щенку это идиотское имя.
Если у меня еще и оставались какие-то сомнения в том, что Сергей Белов — конченый псих, этот поступок развеял бы их в пух и прах. Кто еще в мире додумался бы назвать сторожевого пса Таффи? Да еще и кобеля. И что хуже всего, к тому моменту, как Таффи попал ко мне, он уже не откликался ни на что другое. То есть в тех редких случаях, когда он вообще соизволит выполнить одну из моих команд.
— Угу. И почему же за все наши сеансы вы ни разу не упомянули, что у вас есть собака?
— А какое это имеет значение?
— Никакого. Но мне кажется любопытным, что вы ни разу о ней не заговорили.
— Тебе кажутся любопытными самые дурацкие вещи, док. — Я устраиваюсь в кресле напротив Барти. — Лучше давай обсудим мой форс-мажор.
— Я весь внимание.
— Почему ты женился на своей жене?
Легкая складка между бровями Бартоломью — единственное свидетельство того, что мой вопрос застал его врасплох.
— Потому что я был влюблен в нее, конечно, — отвечает он, взяв себя в руки.
Бедолага. Эта сука сбежала, как только против него выдвинули обвинения во врачебной ошибке, и даже не оглянулась. Лишь еще одно доказательство того, что «любовь» — не более чем жалкая иллюзия.
— Почему? — допытываюсь я.
— Почему я был в нее влюблен? — Его брови ползут вверх. — Что ж, я мог бы перечислить все банальные причины, вроде того, что она была добрым человеком и мне нравилось проводить с ней время, но не думаю, что вы этого добиваетесь. Полагаю, вы хотите услышать, что я женился на своей жене, потому что с ней мой мир был просто лучше. Трава вокруг нее всегда была зеленее. А небо — синее.
— Ты решил связать себя узами с другим человеком только потому, что она делала небо синее?
С губ Барти срывается долгий, раздраженный вздох. Он ставит чашку с чаем на журнальный столик и подается ко мне, пригвоздив меня своим взглядом. — Я вижу, как вам трудно понять саму концепцию любви. Мы учимся на примерах. Но боюсь, те примеры, которые вам показывали в ранние годы, нанесли непоправимый ущерб.