— Кто? — реву я. — Кто, черт побери, пялился на мою жену? Опиши мне каждого ублюдка!
— Эм... ну... был парень в бабочке. Я видел, как он буквально пожирал ее глазами.
— Половина мужчин на церемонии была в бабочках, Бартоломью! Давай конкретику!
Он пожимает плечами.
— Простите, Адриано, но зрение уже не то. — Он на секунду задумывается, и тут его брови ползут вверх. — О, был один парень. Молодой, симпатичный. Казалось, он просто загипнотизирован видом вашей прекрасной Айрис. По-моему, он был в темном костюме. А еще один видный мужчина, лет тридцати пяти-сорока. Он тоже не мог оторвать глаз от вашей потрясающей невесты. Кажется, он сидел в четвертом ряду.
— Четвертый ряд, левая сторона? — огрызаюсь я. Там сидел Донато со своей семьей. Описание точно подходит племяннику Донато.
— Я уверен, что в четвертом. Или, может, в пятом? Стоп, он мог быть и в третьем. И, возможно, он был чуть моложе, чем я помню. Лет двадцати с небольшим, наверное. Я мог перепутать его с тем блондином, который стоял возле...
— Еще какие-нибудь «конкретные детали» есть? — перебиваю я. Челюсть ноет оттого, как сильно я стискиваю зубы, слушая бесполезные описания всех тех мужиков, что, оказывается, пускали слюни на мою жену.
— Не-а, простите. — Он ухмыляется. — О боже. Кажется, я вас расстроил. Я не ожидал, что вы приревнуете. Особенно после того, как вы уверяли меня в своем равнодушии к девушке и рассказывали об условиях вашего брака.
— Я не ревную. Но она моя жена. Уже из принципа я не должен терпеть, чтобы другие мужчины пялились на нее.
— Да, конечно. Понимаю. Но вы же не слепой. Должен согласиться, что ваша жена очень желанна. Вас может не интересовать ее личность, но разве вы не чувствуете физического влечения? Хотя бы слабого?
— Нет. Я никогда не позволяю плотским инстинктам брать надо мной верх.
— Правда? Это весьма похвально. А что насчет нее? Она как-то показывала, что вы ее привлекаете?
— Нет.
— Ты уверен?
Я стискиваю зубы.
За эти годы я встречал немало женщин, которые с радостью бросались к моим ногам. Демонстрировали свои тела. Пытались затащить меня в постель. Власть и деньги — мощные магниты, так что я хорошо знаком как с откровенными, так и с завуалированными техниками флирта прекрасного пола. Многообещающие взгляды. Якобы случайные прикосновения. Даже прямые предложения трахнуться. Я знаю, как выглядит женщина, когда она заинтересована во мне. Или в том, что я могу ей предложить. Но выражение глаз моей малышки Айрис, пока она слушала мой разговор об идиоте, который хотел сжечь себя в штаб-квартире, было полно абсолютного отвращения.
Не знаю, какой черт дернул меня закончить тот разговор при ней. Или вести себя с ней так, как я вел с самого начала. С Айрис я никогда не притворялся. Никогда не опирался на тщательно выстроенный фасад. Она всегда видела меня настоящего. И хотя порой я пытался смягчить углы, уберечь ее от самых гнилых моих черт, она видела меня насквозь. Как никто другой. Я мог бы поступить иначе. Заставить ее думать, что я благороднее, чем есть на самом деле. Оставить ей лучшее мнение о себе. Но не стал. Я хотел, чтобы она увидела того человека. Я хочу — нет, мне нужно, — чтобы моя малышка Айрис знала меня. Плохого. И подлого.
— Я абсолютно уверен, что мою малышку Айрис от меня тошнит.
Его лицо вытягивается.
— Печально. И как это сказывается на вашей повседневной жизни? Прошло уже больше недели со свадьбы.
— В основном мы не пересекаемся. Каждое утро Айрис ездит к матери. А когда она дома, то большую часть времени проводит на кухне, что-то варит или печет. Еще она привязалась к этому чертову псу и часто играет с ним во дворе. — Занятие, за которым я подглядываю из окна своего домашнего кабинета, словно какой-то маньяк. — Я работаю.
— О, она готовит для вас? Как мило.
— Не для меня, — ворчу я. — Она упомянула, что я не держу в доме продуктов, так что я велел экономке забить кладовую и холодильник под завязку. Теперь, думаю, Айрис переживает, что вся эта скоропортящаяся еда пропадет. Иначе какого черта она пахала бы у горячей плиты как сумасшедшая? Вчера она приготовила сальтимбокку алла романа, которую, не знай я правды, то поклялся бы, что привезли из какой-нибудь тратории на пьяцца Навона в Риме. А еще она сделала сицилийскую кассату с марципаном и засахаренной черникой, которая просто таяла во рту.
Глаза Барти расширяются до размера обеденных тарелок.
— Вы и правда ели ее стряпню?