— Так я же не в Москву лечу, — возразил Блейель.
— А. Ну да. Ничего страшного. Тогда вас зарегистрирует ваша гостиница, в Кемерово или где вы там будете. А если и не станете регистрироваться, тоже не беда. Штамп вам понадобится, только если вас задержит милиция. А вы не похожи на тех, кого они обычно задерживают.
Блейель с сомнением переводил взгляд то на него, то на свой паспорт, и круглоголовый добавил:
— Знаете, у меня тоже никогда не было этого штампа. И меня ни разу не проверяли.
— Так у вас же русский паспорт!
— Был. Давно. — Он откинулся на спинку крутящегося кресла, и только теперь Блейель заметил, что на золотой цепочке у него на шее висел магендовид.
Теперь, в холле гостиницы в Кемерово, он робко осведомился:
— А что будет, если не регистрироваться? Или не на весь срок?
Артём пощипал себя за бородку.
— Честно говоря, я не часто привечаю здесь иностранцев.
Тридцать пять рублей за евро. «Все расходы фирма, конечно же, возьмет на себя, герр Блейель».
— Хорошо. Для начала на три дня. А за вчерашний день, задним числом, не получится?
Переводчик спросил, женщина непонимающе сказала «нет».
У Блейеля оставалось почти полтора часа, потом зайдёт Артём. Он встал под душ, вода долго не согревалась. Это его взбодрило. Зато он вдруг вспомнил, что совершенно не подготовился к зловещей церемонии вручения грамоты фрау Карповой. Так и не продумал стратегию страшного выступления, когда-то нацарапал пару слов, которые намеревался произнести, и не глядел на них дольше недели. Он так разнервничался, что в панике выскочил из кабинки. Не вытираясь, только обвязавшись полотенцем, он рухнул на постель, на розовое покрывало, и в ступоре уставился на клочок бумаги с предложениями, которые, казалось, намарал кто-то другой, незнакомый. В голове его только стучало — анилин, анилин, как будто это была единственная оставшаяся мысль. Анилин, так называлась гостиница, сказал Артём, «как химическое вещество. Когда-то в городе был завод, производящий анилиновые красители. Но он давно закрылся».
Если есть желание, то можно пройтись пешком, тут недалеко, минут пятнадцать. Погода наладилась: высокое, ясное небо с барашковыми облачками, куртку явно можно и не брать. Артём тоже переоделся, вместо чёрной олимпийки с капюшоном на нём красовалась голубая в синюю полоску рубашка, разношенные кроссовки сменили бордовые остроносые туфли.
— Рассказать немного про город? — спросил он, когда они пересекли Советский проспект и свернули на улицу Ноградскую.
— О, не стоит. Простите, я… мне как-то нехорошо.
— Вы позавтракали?
— Нет, нет. Это из-за… должен признаться, я не из тех, кто любит выступать перед публикой.
Блейель сам не понимал, зачем так разоткровенничался, но ничего не мог с собой поделать. Зачем он рассказывает этому волосатику то, чего сам стесняется? Он выставлял себя в невыгодном свете. Конечно, виноваты тошнота и переутомление. Может быть, ещё и светлые, как ручей, глаза Артёма. Казалось, они излучали утешительный покой, что-то очень терпеливое, мягкое. Странно, такое впечатление от человека, которого он не только не знал, но и который к тому же лет на десять его младше. Но ничего не поделаешь. Матиаса Блейеля занесло в Сибирь, и других точек опоры у него не было.
— Давайте пройдём напрямик, — предложил Артём и открыл перед ним кованую калитку. Они прошли между двух рядов гаражей с тёмно-красными воротами, потом через влажный лужок, окаймлённый рябинами.
— Можно спросить, как выговаривается ваша фамилия?
Молодой человек сказал «а-а», как-то по-козьи хохотнул и произнёс очень чётко, «Черемных»: обе «е» краткие и открытые, «ы» — как глубокое «и», «х» как в «ах», ударение на последнем слоге.
— Зовите меня просто Артём.
— Черемных, — повторил Блейель.
— Очень хорошо. Правда. А можно, я тоже у вас кое-что спрошу?
— Конечно.
— Ваши первые впечатления?
Блейель задумался, но ему ничего не пришло в голову. Кроме того, что Сибирь, похоже, населяли вовсе не сибиряки: всё, кто им ни попадался, выглядели по-европейски; или по-русски, если тут есть какая-то разница. Вряд ли это подходящий ответ.
— Извините, — сказал он, — я сейчас слишком волнуюсь.
Бюро оказалось тесной комнатушкой около двадцати квадратных метров. Два пухлых зелёных дивана из искусственной кожи, большой изогнутый стол, за ним два вертящихся стула, перед ним — два кресла. Несколько стеллажей, заполненных каталогами, гардероб с подставкой для зонтиков, вешалка для заказанной одежды, на стене — телевизор. За стенкой слева — узкий коридорчик, где теснились холодильник, микроволновая печь, кофейная машина и прочие кухонные принадлежности, там же шкаф-купе и туалет. Перед одним диваном стоял стеклянный журнальный столик, над другим висел плакат: «40 лет Фенглеру — мода, которая мне по душе!», с обложками журналов с 1955 по 1995 год. На полках сидело несколько соломенных кукол с носами картошкой, рядом с гардеробом с потолка свисал человечек, в пилотских очках и с крыльями, не стене за столом гирлянда светящихся пластиковых бабочек окаймляла календарь с немецкими пейзажами. Потолок был полностью выложен тонированными зеркальными квадратами.