— План Путина — победа России, — тихо пояснил Артём, взяв себя в руки. — Фраза, которую мы немножко чересчур часто слышим в последнее время.
— А-а. — Блейель был рад, что более пространного комментария не требуется, и сунул в рот последний кусочек пирожка. Жуя и глотая, он собрался с силами и сосредоточился, — фкусна. Атлична.
Наталья и Люба зааплодировали, Галина Карпова заулыбалась: «Спасиииба!» — и схватила гостя за руки, а Артём похвалил:
— Великолепное произношение. И невероятное дипломатическое чутье. Мое почтение, Матвей Карлович!
Герр Карпов принёс бутылку водки и, не останавливаясь, разливал в семь стопок. Блейель не успел отказаться и покорился судьбе. Чокнувшись, Наталья извиняющимся тоном что-то произнесла и, обратившись к Блейелю, отважно сказала по-немецки:
— Мне пора домой? К детям? Дочка-малышка? Больна?
Снова она одарила гостя сияющей белоснежной улыбкой.
— Один вопрос? У вас есть? В Германии? Семья?
Блейель опустил взгляд, и не только для того, чтобы не смотреть на декольте.
— Нет. У меня нет детей. Я, к сожалению… я развёлся.
— Ах! Как плохо? Как плохо от женщины!
— Да нет же. Женщина права. То есть, всё это грустно, да. Очень, очень грустно. Но женщина не плохая. — От досады на свое заикание он осушил стопку одним глотком.
— Бедный Матвей Блейель, — подытожила Наталья и ушла, к ней присоединилась и Люба.
— Но остальные ведь останутся, — раскинув руки, произнесла фрау Карпова, — я на одну минуточку, посмотрю, как там малыш.
В стакане Блейеля снова, посверкивая, переливалась влага. Он откинулся назад, вздрогнул, прикоснувшись затылком к стене под расшитым цветами абажуром, и подумал: вот и неофициальная часть. Он сидел за этим столом, смотрел в эти новые, но уже знакомые лица, вслушивался во всё ещё непривычные созвучия, о смысле которых Артём, нависая сбоку, беспрестанно его информировал, и его не мучили ни сны, ни тяжёлые мысли. В голове шумело, но сейчас это не мешало. Усталость держалась в стороне, как надёжный знакомый, который зайдёт за ним позже.
Снова пошла речь о бане. Именно в такой дождливый день баня — благодеяние, в этом туземцы были единодушны. И ах, лето снова прошло. Такова сибирская реальность; и как только жить в таком неприветливом месте? За сетованиями последовал смех, вот и повод чокнуться. Но Блейель забеспокоился. В этом окружении он чувствовал себя довольно-таки уютно, но перспектива пойти в парилку с людьми, с которыми он познакомился только что, его пугала. Он и в сауну никогда не ходил. Он поглядел на Артёма, но тот, теребя бородёнку, уставился в тёмное окно. Герр Карпов поднялся, чтобы растопить печь и заодно принести из машины свежие берёзовые веники, которые он нарочно купил утром.
На следующий день, к своему огромному облегчению, Блейель не мог сказать, почему церемония так и не состоялась. Вероятно, под воздействием водки все просто остались сидеть за столом, чокаясь дальше, и печь топилась напрасно. Артём и Соня поднялись по лестнице, их положили в комнатке по соседству с Людовиком. Блейелю досталась комната для гостей. Уже четыре дня продержался, подумал он, засыпая, и тут же застыдился.
Он проснулся с тяжёлым черепом и полным пузырём — настолько полным, что боялся не добежать. Он едва сообразил, где находится, и торопливо натянул брюки, ведь пижамы у него с собой не было. Когда он на ощупь двинулся через затемнённую гостиную в туалет, за его спиной раздался топот. Он замер. В следующую секунду вспыхнул свет и кто-то завопил пронзительным голосом. Ребёнок с автоматом Калашникова спрыгнул с лестницы и снова что-то крикнул, Блейель только бессильно пожал плечами. Надежда, что Артём, разбуженный шумом, появится, не сбылась. Людовик всё кричал-надрывался, всё громче и требовательнее. У Блейеля затрещала голова, да и не только голова, он сжал ноги и скрючился. Чувствуя себя на краю катастрофы, он вскричал: «Газпром!»
Дитя спустило курок. Блейель зажал уши, но раздался только негромкий вой. На его брюках растеклось пятно. Людовик, торжествующе хохоча, побежал по лестнице наверх. Его оружие оказалось водяным пистолетом.
Вернувшись в свою комнату, Блейель сидел у открытого окна, сушил штаны и боролся с головной болью. Мигая и прищуриваясь, он выглянул наружу — мягкое, солнечное утро. На округлом крае садовницы Лизхен неподвижно сидела ворона. Над БМВ плясали мелкие птахи, может быть, снегири. Восемь часов, в Штутгарте сейчас кромешный мрак. Блейель не понимал, почему ему не спится. Но снова лечь — об этом не могло быть и речи, в голове, опасно подбираясь к желудку, принимались долбить молоты. Он подождёт у окна, пока не встанут остальные. А пока будет сидеть, смотреть на сверкающую росу, отцветающие клумбы и салат на соседском участке, и пытаться совершенно опустошить голову. Иначе боль не пройдёт. Пустая голова — что ещё оставалось выпавшему из мира Матиасу Блейелю. Хорошо ещё, что после водки не остаётся привкуса во рту. Позже, как он помнил, была запланирована поездка к скале с доисторическими рисунками, где справлялся летний праздник.