Томская Писаница. Огороженный участок прозрачного соснового бора на берегу реки, в четверти часа пути от деревни Подъяково. Из чёрной воды поднимались гладкие скалы, на которых оставили следы сначала сибирские аборигены, а позже — русские подростки.
— Как жаль, — вздохнул несколько восстановленный Блейель, но Артём, ухмыльнувшись, возразил, что, возможно, если посмотреть беспристрастно, то разница между старыми и новыми рисунками не так уж и велика. И указал на человечков, процарапанных линиями, с непропорционально огромными торчащими пенисами, нарисованных именно аборигенами.
— Не знаю, кто были эти свободные художники, шорцы или нет, но сегодня именно шорцы справляют свой праздник. Если честно, обычно мы не очень разбираемся в наших народностях. Сейчас сам всё увидишь.
Блейель такого не помнил, но, очевидно, вчера все перешли на «ты». Относилось ли это и к Галине Карповой с мужем? Вероятно. После утренней сцены, когда Артём живописал ей несчастье с водяным пистолетом и фрау Карпова принялась сушить его брюки своим феном, пока Блейель, завернувшись в одеяло, сидел за столом и завтракал, обращаться на «вы» было бы несерьёзно.
Вслед за Артёмом он поднялся по деревянной лестнице на опушку, вздохнул полной грудью — народу здесь было не так много, и обнаружил под деревьями груды камней, тотемные столбы и деревянные скульптуры, обёрнутые тряпками.
— Духи, — пояснил Артём.
Блейель подошёл к семерым с заострёнными головами и угловатыми, слегка перекошенными лицами, стоящими у кривой изгороди в траве. Они производили впечатление скромных духов, не зазнаек — вырезанные из грубых досок, укутанные в лохмотья. Зато на роскошном фоне реки.
— К примеру, этих семерых когда-то увидела во сне женщина коренной народности, вместе с заданием найти для них подходящее место. Так написано на табличке.
— Значит, эти… — слова никак не хотели срываться с губ, — коренные народности всё ещё верят в духов?
— Ну да. Духи, чародейство, шаманы, всё это здесь ещё есть. В оградке, под официальным контролем. В отличие от нашей знаменитой православной церкви, которая повсюду лезет без спросу.
Блейель ничего не ответил. Он не особенно интересовался церковью, но и не отрицал её. И он не знал, как относиться к тому, что комментарии Артёма становились всё неформальнее.
— Кстати, о духах, — переводчик снова подошёл к лестнице, прищурил глаза от солнца и обеими руками подобрал волосы назад, как будто хотел собрать их в хвост. — Пойдём-ка к сцене, Матвей. Сейчас начнется то, что может тебя заинтересовать. Остальные, наверное, уже там.
Толчея разъединила их с Соней и Карповыми, когда они шли к скале. Блейель сомневался, что ему понравится концерт — чем дольше он находился в лесу, тем сильнее его донимала мошка. Почти невидимые, но быстрые, как стрелы, твари, и когда он останавливался, становилось совсем худо. Перед выездом он смазал лицо, шею и руки специальным кремом из аптечки Галины Карповой, но безрезультатно.
— Потом привыкнешь, — заявил Артём. Блейель сдержал ответ, что это «потом», должно быть, займёт не одну неделю.
— Может быть, тебя утешит живое пиво?
— Как это — живое?
— Ну, так мы, остряки, называем разливное пиво, из бочки. Правда, красиво? Вон там, видишь, надпись — «живое пиво». — Он указал на табличку над палаткой, где вилась длинная очередь. — Пиво вообще внесло огромный вклад в поэтизацию русского языка. Например, бутылка с отбитым дном, которой молодые люди традиционно режут друг друга по субботним вечерам, называется «розочка».
От мысли о пиве у Блейеля снова заныла голова. Но он не захотел показаться невежливым.
— Вообще-то я бы лучше попробовал квасу.
— Ого.
Артём, казалось, удивился. Блейель пояснил, что и сам не знает, как до такого додумался, но вроде бы о квасе довольно часто упоминалось у Гоголя.
— Только посмотрите. До сегодняшнего дня наши бессмертные классики бередят умы, в том числе и умы иностранцев.
Пока они осторожно несли пластиковые стаканы из сутолоки у палатки с напитками, начался концерт. Сцена была простейшей, сколоченной из досок, с жёлто-зелёным тентом в качестве крыши. Три девушки танцевали, средняя взмахивала пёстрыми платками, а две других колотили в большие, тёмного цвета бубны. Всё-таки я в Азии, подумал Блейель, посмотрев на их лица и чёрные косы. Правой рукой он механически отмахивался от мошки, в левой держал стакан. Напиток разочаровал — как солодовое пиво, не в его вкусе. Он начал разглядывать публику, скучившуюся на заасфальтированной площадке перед сценой и под ближними деревьями. Скоро он заметил Соню. Она возвышалась над толпой и фотографировала, должно быть, забралась на камень или на перила.