— Твоя сестра!
Артём кивнул, и Блейель почувствовал групповой импульс, — думаешь, Люба с Натальей тоже здесь?
Переводчик помотал головой. — Они же в лавке.
— В бюро?
— Ну да.
Как глупо. Вообразил, что выходные теперь у всех, как и у него. Конечно, по субботам магазины тоже работают. Он постеснялся выкинуть стаканчик с квасом в урну, через силу глотнул ещё. Три девушки на сцене окончили танец, принесли стул с высокой спинкой из берёзовых веток, украсили его цветными платками и большой коричневой шкурой. Барабанщицы заколотили быстрый ритм. На сцену поднялась четвёртая девушка, постарше, и, выпрямившись, села на стул. Длинное серебристое платье, волосы спрятаны под тёмным убором. На коленях она держала струнный инструмент, вроде лютни, с небольшим овальным корпусом и тонким грифом. Она тронула струны, и бубны замолчали, девушки расселись позади. Такт эхом повторял ритм бубнов. Как размеренная, тихая капель. Блейель подумал, что такая музыка не перекроет гвалт публики, и попытался разглядеть лицо женщины. Но она наклонила голову, и он видел только высокий колпак. Как будто издалека, раздался протяжный вой, наверное, от трёх девушек. Когда вой утих, запела женщина на стуле.
Блейель испугался.
Её голос — низкий, сдавленный, хриплый, ненастоящий — как будто его для дикого, чудовищного эффекта пропустили через синтезатор. Может быть, микрофон неисправен? Но остальные зрители вели себя нормально, значит, так всё и задумано. Блейель не сказал бы, что ему нравится это пение. Но содрогался он вовсе не из-за отвращения.
— Артём, извини, пожалуйста, почему у неё такой голос?
Невольно он понизил голос до шепота. Но Артём его понял.
— Горловое пение. В наших краях не редкость. Только я не знал, что и женщины тоже так поют. Но я уже говорил, к своему стыду, я совершенно не разбираюсь в наших народностях.
— К этому надо привыкнуть.
— Что?
— Я сказал, к этому надо привыкнуть.
— А-а. Ну, может, ещё и привыкнешь.
Слова Артёма, дружелюбные, как обычно, застигли Блейеля в странный момент: Невнятное содрогание перешло в мурашки. В жутком сдавленном пении он услышал нечто, что глубоко его тронуло. В мрачных звуках, которые постепенно проникали в душу, вместо угрозы он расслышал тоску. Он вспомнил Сонину песню по пути в Подъяково, обернулся, но Соню не увидел — и снова повернулся к сцене, чтобы ничего не пропустить. Теперь он видел лицо певицы, насколько это было возможно с десяти метров. Глаза её были закрыты, волосы скрывал убор. На фарфоровую куколку совсем не похожа, это точно, крепкая азиатская красавица, с полными губами и широким лбом. Несколько тактов звучала только её лютня. Потом она запела снова, не горлом, а обычным, грудным голосом. Та же мелодия, но выше, жалобней. В конце песни она снова вернулась к потустороннему рыку. К последним тактам примешался тот же вой, что и в начале. Блейель заметил, что дрожит всем телом.
Он не считал себя знатоком музыки, вовсе нет, но и не совсем уж безграмотным. В юности он кое-как играл на фортепиано, а в те два года, когда он особенно страдал от одиночества, пристрастился к тяжёлому металлу. Если он теперь слушал радио, то устанавливал обычные каналы с поп-музыкой, а когда сам включал что-нибудь, предпочитал барокко. Последний его осознанный контакт с этническими звуками был диск «The Rhythm of The Saints» Пола Саймона.
Со стаканом в руке аплодировать было неудобно, поэтому он поставил его между ног. Что это со мной происходит, подумал он. Именно здесь и сейчас, такое, такое… явление. Как же так? Случалось, у него бегали мурашки от музыки. Но ведь не от такой же.
Он подумал, потрясло ли это кого-нибудь так же, как его. Может быть, это творилось только с ним. Может быть, остальные и не почувствовали колдовства, которым повеяло на него от песни этой женщины.
— Артём!
— Да, Матвей Карлович?
— Ты знаешь, как её зовут?
— Да, погоди. Кажется, я запомнил. — Он театрально почесал бородку. — Ак Торгу. Только не спрашивай, что это значит, это по-шорски.