— А поёт она?
— Тоже по-шорски.
— Будь добр, повтори её имя.
— Ак Торгу. Два слова, хоть звучит и как одно. Ак, Торгу. Ударение на «у».
К этому надо привыкнуть, подумал Блейель и обрадовался, что улыбается от удивления.
— Странно. Мне… я только теперь в первый раз почувствовал, как же я всё-таки далеко. В совершенно другом мире. Знаешь, мне кажется, я только теперь приехал по-настоящему.
— Вот как? И на что больше похоже, на результат или на начало?
— Не знаю. — Блейель не любил фраз, похожих на путеводитель по жизни. К этой неприязни его приучила критичная Илька. Он нагнулся за стаканом (Артём понял и отвернулся), и повторял про себя имя певицы, пока не кончился проигрыш к следующей песне.
Теперь она стояла на сцене. Платье колыхалось у её щиколоток, но руки были открыты, и в правой она держала небольшую чёрную плеть, словно свитую из волос трёх танцовщиц. Но сами танцовщицы снова подскочили, закрутили косами и сопровождали песню Ак Торгу ударами в бубен и потусторонними звуками.
Она переходила он одного голоса к другому, но не всегда в одной песне; несколько она спела высоким, сильным грудным голосом. Тогда Блейелю слушалось легко. Но и рокочущее горловое пение уже его не смущало. Наоборот. Он слушал и чувствовал себя хорошо и свободно. Образ, и тёмный, и светящийся, чарующий, казалось, приоткрыл перед ним врата в другой мир, о котором он до сего дня и не подозревал, необычайно притягательный мир. И он искренне восхищался, хотя и не понимал ничего. Не то чтобы совсем ничего, кое о чём можно было догадаться. Между песнями она говорила по-русски, и он улавливал слова «Шория» и «шорский». Наверняка эти песни рассказывали о шорском народе, его обычаях, духах. А ещё — о стародавней мудрости и печали.
Иногда танцовщицы двигались так, что было ясно — они изображают животных, крадущихся, прыгающих лесных зверей, которых Ак Торгу, казалось, своим пением и замедленными движениями волосяной плётки заколдовывает, подчиняет, наделяет душой. Солнце клонилось ниже, тени от сосновых веток лежали беспокойной вуалью на сцене. О мошке Блейель и думать забыл. Только когда он, забывшись, проглотил остаток кваса, ощущение, что он полощет горло заплесневевшим серым хлебом, вернуло его к действительности.
— Хочешь воды? Или пива?
Артёмов питомец перевёл дух, с благодарностью отказался и подумал: сейчас наконец-то пощёлкаю. Фотоаппарат болтался в сумке. Несколько снимков он сделал вчера вечером, в разгар веселья, а утром — ещё две похмельные фотографии садовницы Лизхен с вороной. Но мысль прошла, а он и пальцем не пошевелил. Певица, произнося длинное предисловие к очередной песне, сама взяла бубен. Прежде чем потянуться к колотушке, она бережно провела рукой по коже цвета глины, покрытой схематичными рисунками. Две девушки играли на варганах, а третья, с яркими платками в обеих руках, подпрыгивала в воздух.
Ритм был небыстрым, скорее размеренным, но непреодолимым. Ак Торгу закрыла глаза, Блейелю показалось, что под теневой вуалью её лоб подрагивает, её губы беззвучно шевелились. Теперь все три танцовщицы подскакивали вверх, сначала в такт, потом всё необузданнее, как будто спорили, кто сильнее и моложе. Певица затянула тихий звук, постепенно он нарастал и не обрывался — должно быть, она владела особой техникой дыхания. Чёрная плеть, которую она, взяв бубен, положила на стул, вдруг соскользнула на пол. В тот же момент музыка стихла.
Из глотки Блейеля вырвался невольный звук. Чтобы как-то его оправдать, он кашлянул. И похолодел: певица исчезла со сцены.
Но он не успел испугаться по-настоящему — сзади раздалось громкое русскоязычное воркование. Появилась Галина Карпова, под руку с мужем, ведя Людовика. Она хотела, перевёл Артём, пойти с мальчиком в другую сторону, туда, где можно пострелять из лука; и как он полагает, можно ли показать крошке, которому только через месяц исполнится шесть, древние захоронения с настоящими скелетами, или у него от этого будут кошмары?
— Надо попросить её спеть на бис, — пробормотал Блейель.
Артём поглядел на сцену и нахмурил лоб. К трём танцовщицам присоединилась ещё дюжина, а за ними — целый хор в ослепительно ярких одеждах. Карповы отправились стрелять из лука.
— Пойдём, поищем её, попросишь автограф. Ей наверняка будет приятно.
— Я такого никогда не делал.
— Ну и что? Ты и кваса никогда раньше не пил.
— И не буду.
— Смотри, вон она! Твой шанс!
Он проворно пошёл сквозь толпу, наискосок, к соснам слева от сцены. Блейель безвольно поплелся следом.