— А к тебе можно прицепить какого-нибудь «-овича»?
— Викторовича. Но только в незначительной степени.
— Почему в незначительной?
— Ну, вообще-то не хотелось бы говорить о нём ничего плохого. Ведь он даже когда-то замещал руководителя клоунского кружка в Ротенбурге.
— Ротенбурге об дер Таубер?
— Извини за скверное произношение. Я имел в виду Роттенбург с двумя «т», на что Неккаре.
— Вот как.
Блейель напрягся. Ещё чуть-чуть, и мысль пробилась бы на поверхность. Так близко, подумал он. Полста километров от Штутгарта.
— Я даже как-то пытался у него поучиться. К сожалению, безрезультатно, с обеих сторон. Но мы простили друг друга.
Гость вспомнил, как в первый день Артём, держа руки по швам, легко крутанул пируэт на театральной площади, взмахнув ногой над подстриженным кустом.
— Но вернёмся к изначальному вопросу. Я её просто-напросто возьму и спрошу.
— У тебя есть её адрес?
— Электронный.
«И почему это, герр Блейель, вам должно казаться странным или противоестественным, что у неё есть электронный адрес?» — выдал автомат в голове Блейеля.
— Её адрес…
— Ну да, мы же сколько лет знакомы.
Снова пауза, чтобы насладиться недоумением Блейеля.
— Шутка. Я попросил, когда спрашивал, что означает её имя.
Блейель не мог иначе — в нём разгорелась зависть к переводчику. Тот был волен говорить с ней, о чём хотел. А Блейель был абсолютно беспомощен и не мог поговорить с ней сам. С ним произошло самое огромное чудо в жизни — а он не мог и приблизиться к нему без помощника.
Хотя, может быть, она говорит по-английски. Если кто пользуется электронной почтой, то это знак того, что — нет, не надо ложной логики. Никакой это не знак, и деваться некуда. Гадкая мысль выплыла наружу, застив выход.
Ему осталось три дня. Даже меньше — самолёт улетает в среду утром. То, что ещё вчера в это же самое время казалось избавлением, теперь стало моментом казни. Чего можно добиться за три дня? У тебя был шанс, Блейель.
— Так я напишу ей и передам от тебя привет, идёт?
— Идёт, — прошептал он.
Три дня до виселицы. Три дня, которые ещё оставались у него в распоряжении. Можно посмотреть и так. Главное — что он её встретил. Что она есть на свете, и он увидел её. И должен увидеть снова. Это — самое главное. Всё остальное он продумает спокойно, потом. Для раздумий и решений, что теперь делать, три дня — вполне достаточно.
Он радостно задрожал. Он почувствовал, что дрожь сильнее, чем гадкая мысль. Или нет, не дрожь, а волшебство, пронизывающее его.
Через широкий, разбитый Кузнецкий проспект они смотрели на мятно-зелёное здание вокзала.
— Ветка Транссиба, — сказал Блейель.
— Ветка? Ты имеешь в виду тупик? — возразил Артём, и Блейель подумал: какой же он нигилист. Счастье, что как переводчик он работает по другим принципам, нежели гид.
Это немного отвлекло его победоносную, но ужасно нервозную голову. Он подумал о Штутгарте. Как жители говорили о своем городе: какая-то ханжеская, выставленная напоказ гордость, маскирующая глубокие сомнения. Совершенно иначе — нерушимая уверенность уроженцев Мюнхена. Как часто они, не важно, о чём вообще идёт речь, говорят «Мюнхен». Мюнхен, Мюнхен, Мюнхен, как волшебное слово, придающее им силы.
А теперь Кемерово. Оказывается, не только того же размера, но и в остальном тот же случай, как Штутгарт. Сибирский вариант. Артём лез перед гостем из кожи вон, выставляя свой город неинтересным и провинциальным — камня на камне не оставил, и ведь он наверняка не один так думает. И действительно, всё, что Блейель до сих пор увидел, казалось, говорило: «я знаю, во мне нет ничего такого». Конечно, и пафоса хватало — административные здания, плакаты, и с Путиным, и другие. Один плакат Артём перевёл с истеричной интонацией мелкого политика, которому угрожают электрошоком: «Россия гордится тобой, Кузбасс!». На другом пятилетний карапуз обещал возрождающейся нации, что станет шахтёром, как папа. Но сквозь эту показуху Блейель видел застенчивость — недоверчивую, втянувшую голову в плечи. Как будто город недоумевал, как кто-то, кроме местных жителей, им заинтересовался. А ведь интересоваться есть чем, подумал Блейель. Да, город серый, непритязательный, на пуп земли не похож. Но по соседству с унылым, безнадёжно безобразным, смехотворно помпезным, осыпающимся здесь есть и трогательное, даже красивое. Фонари с завитушками, лихо закрученные светофорные столбы. Элегантно-простые фасады старых домов. Цветущие клумбы на аллеях посреди дорог. В это воскресенье у Блейеля было огромное сердце, и Кемерово точнёхонько в него входило.